Алексей карамазов характеристика

Интервью и публикации в прессе

Западная Германия – это было действительно самое худшее

Томас Винклер (Thomas Winkler)

ноябрь 2007 г.

Кристиан Лоренц, участник-основатель группы «Feeling B», о панках в ГДР, штази, трюках при получении так называемых «степеней» и жизни в ФРГ.

Кристиан «Флаке» Лоренц, 40 лет от роду, до сих пор живет в Берлине. Недавно он заново смикшировал и издал старый, большей частью никогда не издававшийся материал коллектива «Feeling B»: на пластинке «Grün & Blau» впервые можно услышать музыку группы в стиле дада-панк в приемлемом звучании. Еще более интересна прилагающаяся к альбому книга: на ее 160 страницах можно найти дело Лоренца для Штази («Выступления группы не подходили для публики, так как вызывали желание вести антисоциалистический образ жизни»), статью о его матери («С самого начала я только и делал, что создавал себе неприятности»), и некоторое количество анекдотов, которые Лоренц на удивление сухо рассказывает («Кто охотно ходит на кладбище? Тот, кто горит радостной надеждой и ищет имя для своего ребенка»).

«Feeling B» потребовалось 10 лет, чтобы написать историю панк-группы во времена ГДР и после объединения Германии. В 1983 году Александр «Алёша» Ромпе, легендарный заводила из мира андеграунда, рекрутировал Пауля Ландерса (гитара) и Кристиана Лоренца (клавишные), которые были существенно моложе его самого. Из смеси гитарных риффов наподобие «Dead Kennedys» и сумасшедшего вокала Ромпе и родилась их бунтовская музыка.

Благодаря коммуникативным талантам Ромпе «Feeling B», относившаяся к немногочисленным андеграунд группам, незадолго до прекращения существования ГДР смогла провести рекорд-сессию на государственной звукозаписывающей компании Amiga. После объединения они внезапно лишились своей аудитории и своего значения, попытались пристать к так называемой «средневековой сцене» (Mittelalterszene) — и потерпели крушение. В 1993 году после распада группы Лоренц и Ландерс присоединились к Rammstein и сделали головокружительную карьеру, а в 2000 году Ромпе умер в возрасте 53 лет.

Герр Лоренц, вы пережили две крайности: «Feeling B» была андеграунд-группой, у которой раньше не было даже надежды записать хотя бы одну пластинку. А с Rammstein вы наслаждаетесь всемирным успехом. Что доставляет большее удовольствие?

Первое. С «Feeling B» было намного веселее. Этого значения, которое имела «Feeling B» в Восточной Германии, нет у Rammstein: она была как бы отождествлением предполагаемой оппозиции. Кроме того, я был молод, и все казалось захватывающим, волнующим.

Даже очень молод – 16 лет на момент образования «Feeling B». А Алёша Ромпе, певец и движущая сила коллектива, наоборот, был на почти 20 лет старше вас и гитариста Пауля Ландерса.

Алёша стал почти отцом для меня. Мы оба были как бы его детьми, а он – папой. Но Пауль и я могли бы изменить представление об Алёше, будь он теперь певцом. У нас тогда была очень ограниченная нагрузка. Многое пошло бы гораздо проще. Из-за своего пьянства он не мог часто выступать, приходилось отменять концерты, он всегда опаздывал… Ему было совершенно все равно, даже если где-то его ждали или злились на него, он продолжал гнуть свою линию. Разумеется, это было крайне эгоистично. Алёша был не такой, как все.

Можно ли сказать, что в ГДР часто встречалась такая манера поведения, как личностный протест, но что после объединения Германии казалось уже непрофессиональным?

Вот поэтому Алёша и оставался в Восточном Берлине, хотя он мог спокойно перебраться на Запад со своим швейцарским паспортом. Кроме того, на Востоке общество принимало группу иначе, чем сейчас. Тогда все, кто писал музыку, казались кем-то особенным.

Особенно при условии, что за ними наблюдала штази.

Многие хотели, чтобы их серьезно принимала штази. Это было очень важным для тех, кто играл в группах.

В вашей книге напечатано ваше дело для штази. Оно поразительно тонкое – всего шесть страниц. Вы что-то решили не включать в книгу?

Нет, оно напечатано полностью. Мое дело было уже в 1986 закрыто и никогда снова не открывалось. Возможно, возникло еще второе дело из-за неразберихи между Флаке и Кристианом Лоренцами. Есть еще другое объяснение, почему мы чувствовали себя в безопасности, — многие из узкого круга наших знакомых сами работали на штази.

Слежка как-то сказывалась на вашей работе?

Меня даже не посещало чувство, что за мной следят, я в этом ничего не понимал. Я думал: не могут же они беспокоиться о всех и каждом! Встречались также еще и, как мы их называли, «овощные» штази (Gemuese-stasi). Их сразу же было видно с их сумочками-визитками на запястьях. Когда их не было рядом, можно было чувствовать себя незаметным. Я и не думал никогда, что в группах принимали участие сами штази. Я, само собой разумеется, не был преступником и ничего антигосударственного не совершал.

Но ведь штази видели это совсем по-другому.

Но «Feeling B» не являлась антигосударственной группой. Мы просто были веселой, чуть ли не шутовской группой. Что же происходило провокационного, так это концерты, на которые приходила сотня панков; они опрокидывали пепельницы, танцевали и оставляли после себя бутылки из-под пива. Наши тексты были спокойными и простыми, иначе мы бы не получили «степени»

«Степень» нужна была в ГДР, чтобы иметь возможность выступать. Это верно, что Алёша на выступления иногда ангажировал профессиональных музыкантов, чтобы обмануть комиссию?

Были у нас разок гости, точно. Они должны были оказывать нам помощь, хотя мы и сами прекрасно со всем справлялись. В общем, так вышло только один-единственный раз, а «степени» необходимо было получать каждые два года. Мы даже придумали специальную программу для получения этой самой «степени», написали особенную музыку, тексты, в которых речь шла о восходах солнца и прочей похожей на это оптимистической ерунде. Что ж, мы поступили трезво.

Но в остальном «Feeling B» отличалась, как вы сами написали, «отчаянной энергией».

Несмотря на то, что мы как будто бы бились о стенки клетки, наша музыка сохраняла беззаботность. Потому что мы просто писали музыку, без какого бы то ни было плана или цели: мы были восточногерманской группой, которая думает, что она луч света в темном царстве. Если бы мы сыграли нашу музыку перед западными немцами, они бы только удивленно подумали: «Что это вообще такое? Как это понимать?»

Зачем же вы заново смикшировали и издали старые песни?

Непосредственно для людей, которые нас знали. Раньше у меня был план сделать «Feeling B» такой, чтобы ее музыку можно было слушать, а старые записи звучали резко, пронзительно или наоборот – плоско и бессильно. Просто я хотел сделать сборник типа «Best of», старый материал для этого подходил. В конце концов, получилась пластинка, которую я просто ненавижу, из-за той неразберихи, которая творилась на старых пластинках «Feeling B». Но мне хотелось бы сказать: она уже вышла, я довел дело до конца.

Почему было бессмысленно продолжать работу после объединения Германии? Почему «Feeling B» оказалась не способной к перевоплощению?

Мы попытались, но у нас ничего не получилось, мы так ничего и не создали. Возможно, это потому, что мы семь лет тупо занимались только нашим делом, и перестроиться под западных немцев стало невозможно.

Вам лично кажется, что с Rammstein у вас все прекрасно получается.

Морально я еще не переехал на Запад. Пройдут еще многие годы, а я всё буду брюзжать, как старый дед: что это у вас тут – восемь сортов йогурта?! Да это отвратительно для того, кому нужны не йогурты, а, простите, дерьмо. Я всегда находил ФРГ скучной. Америка была развратной, Англия была развратной, а ФРГ была омерзительной. Вонючая Западная Германия – вот это было хуже некуда.

Как вы узнали о смерти Алёши?

Я отдыхал на Балтийском море, когда мне позвонил друг и сообщил об этом. Потом я позвонил Паулю, и тот ответил: мы все когда-нибудь умрем. Ну и прекрасно, сказал я – и мы все пошли пить шнапс.

Перевод: S.O.V.@

Алексей Карамазов как созидатель братства

Алеша Карамазов — главный герой романа. Его роль достаточно откровенно определена в предисловии: «это пожалуй и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся», «это человек странный, даже чудак», но «не только чудак», «не всегда» частность и обособление, а напротив бывает так, что он-то пожалуй и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались» (14; 18).

В романе Достоевский вернулся к идее создания образа положительно прекрасного человека. Герой романа не случайно назван Алексеем. Так он наречен в честь любимого русским народом святого — Алексея, человека Божия. Свет его имени, по мысли В. Захарова, проявляется в характере героя, в его отношениях с другими героями романа. Устами одного из героев автор дает Алексею Карамазову такую замечательную характеристику: «Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: «Вот может-быть единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за чтт не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему ника кой тягости, а даже может-быть напротив почтут за удовольствие» (14; 35). Вызывает удивление тот факт, что «религиозно просветленная душа Алеши Карамазова развилась не в здоровой нравственной среде, а в случайной обстановке семьи Карамазовых».

Роль Алексея Карамазова в романе, безусловно, самостоятельна, но в идейном плане он — ученик старца Зосимы; жизненная программа «раннего человеколюбца» Алеши исполняет его завет «деятельной любви». Перу Алексея Карамазова принадлежит одна из трех глав книги «Русский инок» — извлечение «Из бесед и поучений старца Зосимы», это и его духовный опыт.

Ф. Тарасов пишет, что Алешу Карамазова разные персонажи в романе называют «тихим», «чистым», «целомудренным», «стыдливым», «маленьким человеком», «херувимом», «ангелом». Многие смеются над ним как над «чудаком» и «юродивым», посылают его по своим делам и поручениям, которые он выполняет безотказно. В отличие от брата Ивана, Алеша не помнит нанесенных ему обид, не страдает самолюбием, безразличен к своим и чужим деньгам. Отсутствие эгоистической гордости и меркантильной заинтересованности создает в нем психологическую предпосылку для нелицемерного внимания к другому лицу. Он верно схватывает особенности субъективного характера окружающих, прекрасно чувствует происходящее в их душах.

Дар неформального, сокровенного понимания людей естественно соединен в Алеше, как и в князе Мышкине, с даром нравственного влияния на них и со способностью «возбуждать к себе особенную любовь». Все это не обостряет, а, напротив, смягчает их природный эгоцентризм и способствует проявлению добрых сторон души. Благотворное воздействие сердечно-понимающего отношения к людям ослабляет агрессивность Груши, собиравшуюся было «съесть» Алешу. Ярким тому подтверждением может служить глава «Луковка», которую писатель считал очень важной для целостного понимания романа и в которой Алеша подал Груше «одну самую малую луковку, только, только!», то есть увидел в ней не просто женщину, предмет вожделения и страсти, но и личность, измученного человека, нуждающегося в искреннем сострадании. «Не знаю я, не ведаю, что он мне такое сказал, — объясняет Груша Ракитину воздействие «луковки», — сердцу сказалось, сердце он мне перевернул… Пожалел он меня первый, единый, вот что!» И обращаясь затем к Алеше: «Я всю жизнь такого, как ты, ждала… Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!» (14; 323). Следует подчеркнуть, что с этого момента Груша находит в себе силы, чтобы остановить самолюбивые претензии, порвать с прошлым и начать вместе с Митей в любви и страдании новую жизнь.

Сходное влияние оказывает Алеша и на своего неисправимого отца, в чьей душе зашевелилось что-то доброе при общении с беззлобным, открытым и доверчивым сыном — «херувимом». Исцеляющую силу в брате прозревает и Иван Карамазов, соблазнивший брата безысходной логикой своих рассудочных теорий, всегда злобно усмехавшийся, а однажды вдруг раскрывшийся при встрече с ним с «радостной», «детской» стороны. «Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою, — улыбнулся вдруг Иван, совсем как маленький кроткий мальчик. Никогда еще Алеша не видел у него такой улыбки» (14; 215).

Исцеляющую силу личности Алеши испытывает на себе и Митя, сравнивая его «сердце» с «умом» Ивана: «Ты у меня все. Я хоть и говорю, что Иван над нами высший, но ты у меня херувим. Только твое решение решит. Может, ты-то и есть высший человек, а не Иван» (15; 34). Отдавая должное уму и знаниям среднего брата, Митя тем не менее предпочитает сердце и мудрость младшего и непосредственным чутьем понимает, где лежит спасительный исход из противоречивых метаний его широкой натуры, готовой одновременно устремлять взор к небу и лететь «вверх пятами» в преисподнюю.

Достоевский, по мнению Бердяева, верит в искупающую и возрождающую силу страдания. Поэтому жизнь есть «искупление вины через страдание», а свобода связана с искуплением. Свобода привела человека на путь зла. Зло было испытанием свободы. Зло же должно привести к искуплению, которое «восстанавливает свободу человека». Христос-Искупитель и есть свобода. Достоевский во всех своих романах проводит человека через этот духовный процесс, через свободу, зло и искупление.

Алексей Карамазов проходит этот «духовный процесс». «Юный человеколюбец» сталкивается с атеистом, «ученым братом». «Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить… Полюбить прежде логики — и тогда, только я и смысл пойму», — говорит он Ивану (14; 126). В отличие от Ивана Алеша приемлет мир Божий по вере своей, Иван в Бога не верит (или принимает его с убийственной насмешливостью, что одно и то же) и, прежде чем полюбить мир, хочет понять его смысл. Безбожному разуму противопоставляется любовь. «Pro и contra» входит в самую душу Алеши, становится его искушением и победой над искушением.

Умирает старец; ученик ждал прославления учителя, но вместо этого присутствует при его бесславии — от гроба почившего исходит «тлетворный дух», «соблазн» охватывает и монахов, и богомольцев; «соблазняется и «твердый в вере» Алеша», — писал К. Мочульский.

Алексей Карамазов восстает на Провидение, требует от него «справедливости», его «бунт» — отзвук бунта Ивана. Но «не чудес ему нужно было, — объясняет автор, — а лишь «высшей справедливости», которая была, по верованию его нарушена и чем так жестко и внезапно было поражено сердце его… Ну и пусть бы не было чудес вовсе, пусть бы ничего не объявилось чудного и не оправдалось немедленно ожидаемое, — но зачем же объявилось бесславие, зачем попустился позор, зачем это поспешное тление, «предопределившееся естество»?. Где же Провидение и перст его? К чему сокрыло оно свой перст в самую нужную минуту (думал Алеша) и как бы само захотело подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам естественным?» (14; 225). В этом, по словам В. Иванова, «недолгом, но страшном люциферическом бунте» заключается познание зла Алешей. В то же самое время, душа «юного человеколюбца» стремиться к Богу и Его добру, веря в Него всем сердцем. Поэтому Иван Карамазов, заметивший, что брат «твердо стоит», завел с ним разговор о своем «бунте» против Бога, пояснив ему, что «я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою».

Старец Зосима и Алеша изображены Достоевским как люди, «которые познали зло и пришли к высшему состоянию», — пишет Бердяев. Высшее состояние заключается в соприкосновении, близости с горним. Еще среди несовершенного настоящего Алеша, «русский инок» уже явно отмечен совершенным будущим. Алексей Карамазов в своем религиозно-мистическом прозрении (в главе «Кана Галилейская») подходит к ощущению «мира иного», который есть духовно существующее Царство Божие.

Испытав неизведанный дотоле восторг, Алеша «с каждым мгновение чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и незыблемое, как этот свод небесный сходило в душу его… Пал на землю он слабым юношей, а встал твердым на всю жизнь бойцом… Какая-то как бы идея воцарилась в уме его — и уже на веки веков» (14; 182) Приготовление к служению в миру завершено — вера, «высшая идея» утвердилась в «деятеле» «уже на веки веков». Мистический опыт послушника становится источником его духовной энергии, доверия к Богу. Она готова, словами Котельникова, «излиться на мир», «просветлить его изнутри».

В сложном, глубоком, восторженном состоянии духа Алеши выражена мысль Достоевского, проходящая сквозь всю тему иночества в романе — мысль о том, что «через иноческий подвиг деятельной, всецелой и всемирный любви восстанавливается единство космического и земного, вечного и временного, единство Бога и человека». Взаимоотношения старца Зосимы и послушника Алексея Карамазова — родственность по духу, «духовная общность» — результат преодоления мирской разъединенности и закрытости. В Алеше старец видит повторение брата своего, бывшего в судьбе Зосимы «указанием и предначертанием свыше». «Много раз, — говорит об Алеше старец, — считал я его как бы прямо за того юношу, брата моего, пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего воспоминания и проникновения» (14; 29). «Это кровно-мистическое сближение Зосимы и Алеши придает их отношениям значение символа и прообраза братского единения людей во имя Христа», — пишет Котельников. В созидании «братского единения» заключается служение, Алексея.

«Были бы братья, — настаивает в своих беседах старец Зосима, — будет и братство, а раньше братства никогда не разделятся. Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру… Буди, буди» (14; 286).

Изображенный в романе период жизни Алеши заканчивается основанием «братского на всю жизнь союза мальчиков, присягающих в вечной верности Илюшиной памяти и всему доброму, чему она учит, — а чему только не учит она и религиозно, и морально, и общественно?» — по словам Вяч. Иванова. Алеша начинает свою деятельность в миру с установления между окружающими его людьми единения, которое можно назвать соборностью; свободным объединением друзей покойного Илюши, «личная любовь к одному становится общей любовью для всех». Важно, что для Достоевского дети являются символом будущего. «Братство детей» относится к будущему.

«Все вы, господа, милы мне отныне, — говорит Алеша мальчикам, — всех вас заключу в мое сердце, а вас прошу заключить и меня в ваше сердце! Ну, а кто нас соединил в этом добром, хорошем чувстве?…Кто как не Илюшечка, добрый мальчик, милый мальчик, дорогой для нас мальчик на веки веков» (15, 207). Новая община, духовное братство, строится на личности и любви. Иванов пишет: «Связь между друзьями можно назвать соборованием душ. И когда друзья постигнут в полноте Христову тайну, которую прочесть можно только в чертах ближнего, постигнут они и то, что это соборование было воистину таинством соборования Христова, что союз их возник по первообразу самой церкви как общества, объединенного реально и целостно не каким-либо отвлеченным началом, но живою личностью Христа. Они постигнут, что сам Христос соединил их через Илюшу, своего мученика, что союз их есть соборное прославление в усопшем «святого» их малой общины». «Братство детей» — первое основание будущего всечеловеческого братства, всеобщего духовного родства — таков плод любви деятельной, любви, изменяющей человеческую природу. Весьма характерно, что дети называли почившего Илюшу «ангелом».

«Не совершая никаких громких подвигов, Алеша, чистотою своего сердца и своим видением добра в чужой душе воспитывает людей, поддерживает в добре и вносит свежую струю в их жизнь», — писал Н. Лосский. Проповедь Алексея — служение ближнему. Действенная любовь Алеши становится основой братства духовного. Таким образом, братство явится тогда, когда человек почувствует себя братом ближнему своему.

«Братья Карамазовы»: соционические типы героев

Поскольку в романе «Братья Карамазовы» очень много персонажей и на подробное рассмотрение их в данной статье нет места, то я предлагаю свою версию соционических типов главных персонажей и привожу некоторые доказательства.

1. Карамазов-старший

«Теперь же скажу об этом «помещике» (как его у нас называли, хотя он всю жизнь совсем почти не жил в своем поместье) лишь то, что это был странный тип, довольно часто однако встречающийся, именно тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и бестолкового, — но из таких, однако, бестолковых, которые умеют отлично обделывать свои имущественные делишки, и только кажется одни эти. Федор Павлович, например, начал почти что ни с чем, помещик он был самый маленький, бегал обедать по чужим столам, норовил в приживальщики, а между тем в момент кончины его у него оказалось до ста тысяч рублей чистыми деньгами. И в то же время он всё-таки всю жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших сумасбродов по всему нашему уезду. Повторю ещё: тут не глупость; большинство этих сумасбродов довольно умно и хитро — а именно бестолковость, да еще какая-то особенная, национальная».

С моей точки зрения, Федор Павлович Карамазов — это один из самых отвратительных образцов соционического типа этико-интуитивный экстраверт (ЭИЭ, ET) — что говорит, кстати, о «квадровых предпочтениях» самого Ф. М. Достоевского; на мой взгляд, во многих его произведениях, в том числе и в «Братьях Карамазовых» (что будет видно из приведенного ниже анализа) 2-я квадра представлена практически сплошь отрицательными или, как минимум, «неоднозначными» героями, в то время как наибольшего сочувствия удостоились герои из противоположной, 4-й квадры.

Аргументами в пользу программной экстравертной этики (E) Карамазова-старшего может служить то, что он считался одним из самых вольнодумных и насмешливых людей своего города, хотя на самом деле это был всего лишь злой шут, способный на всю гамму демонстрации чувств, от истерики до оргии. Весьма характерна для его программной функции сцена, которую он разыграл в монастыре, куда приехал якобы для примирения с сыном. Даже побои он умел обращать в свою пользу. Так, например, когда Дмитрий избил его в припадке ревности, он тут же надел красную повязку, чтобы произвести впечатление на Грушеньку.

О его интуиции говорит умение использовать время в своих интересах. Например, он заметил, что его сын Дмитрий «легкомыслен, буен, со страстями, нетерпелив, кутила и которому только чтобы что-нибудь временно перехватить и он хоть на малое время, разумеется, но тотчас успокоится. Вот это и начал эксплуатировать Фёдор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Фёдора Павловича, может быть, еще даже сам должен ему».

Волевая сенсорика (F) — это активационная функция; поэтому он уважает силу, давит и попрекает только слабых. Например, первая жена его била, и он это терпел, зато свёл в могилу вторую жену, которая не могла дать ему отпор.

Его болевая сенсорика ощущений (S) проявилась, когда младший сын Алёша заявил ему о своем желании поступить в монастырь:

«И он даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был зол и сентиментален».

2. Дмитрий Карамазов

«Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Чёрт знает, что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В Содоме ли красота? Верь, что в Содоме-то она и сидит для огромного большинства людей — знал ты эту тайну иль нет? Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с богом борется, а поле битвы — сердца людей».

Я думаю, что Дмитрий принадлежит к соционическому типу этико-сенсорный экстраверт (ЭСЭ, ES).

В пользу этики эмоций (E) говорит и вышеприведенная цитата, и сцена ревности, которую он устроил отцу, когда ему померещилось, что тот прячет у себя Грушеньку.

Да и вся история его преступления говорит скорее об этике, чем о логике: «роковая» записка, ладанка на груди, пестик, который он схватил в доме у Грушеньки на глазах у прислуги, пачка денег, которую он открыто нес в окровавленных руках. Словом, хватай и отправляй на каторгу, все улики налицо.

О его сенсорике ощущений (S) говорит как его внешний вид физически сильного молодого человека, так и манера одеваться.

«Вошёл он безукоризненно и щегольски одетый, в застегнутом сюртуке, в черных перчатках и с цилиндром в руках. Как военный недавно в отставке, он носил усы и брил пока бороду. Темно-русые волосы его были коротко обстрижены и зачесаны как-то височками вперед. Шагал он решительно, широко, по-фрунтовому. На мгновение остановился он на пороге и, окинув всех взглядом, прямо направился к старцу, угадав в нем хозяина».

На суде «он явился ужасным франтом, в новом с иголочки сюртуке. Я узнал потом, что он нарочно заказал к этому дню себе сюртук в Москве, прежнему портному, у которого сохранилась его мерка. Был он в новешеньких черных лайковых перчатках и в щегольском белье. Он прошел своими длинными аршинными шагами, прямо до неподвижности смотря пред собою, и сел на свое место с самым бестрепетным видом».

Его болевой функцией была интуиция времени (T), поэтому он жил одним днём и не умел ничего предвидеть, чем и пользовались более дальновидные люди, подобные его отцу.

3. Иван Карамазов

«Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого божьего — не принимаю, и хоть и знаю, что он существует, да не допускаю его вовсе. Я не бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять. Оговорюсь: я убежден как младенец, что страдания заживут и сгладятся, что весь обидный комизм человеческих противоречий исчезнет как жалкий мираж, как гнусненькое измышление малосильного и маленького, как атом, человеческого эвклидовского ума, что наконец в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодований, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать всё, что случилось с людьми, — пусть, пусть это всё будет и явится, но я-то этого не принимаю и не хочу принять!»

Он рос угрюмым и закрывшимся в себе отроком, далеко не робким, но с десяти лет понявшим, что они живут в чужой семье и на чужих милостях, и что об его отце даже стыдно говорить. Очень скоро он стал обнаруживать необыкновенные способности к учению. Он окончил гимназию, а потом университет.

В университете ему пришлось туго, так как он вынужден был кормить сам себя и в то же время учиться. Ему ни разу не пришло в голову просить денег у отца, впрочем, он, наверное, понимал, что не допросишься. Но он не потерялся: давал уроки, писал статьи в газеты, причем чаще всего это были статьи об уличных происшествиях, но любопытно и пикантно составленные. Постепенно он стал известен в литературных кругах. Однажды он прославился статьей, посвященной церковным судам, которую прочитали в городе и в монастыре.

Всех удивило, когда он неожиданно поселился в доме отца, но еще более странным показалось то, что они ужились. Более того, сын приобрел влияние на старика и тот даже стал вести себя приличнее.

С моей точки зрения, вышеприведенные факты говорят за логику и интроверсию, а из четырёх видов темперамента к нему более всего подходит «стабильно-уравновешенный». Его подчеркнутая независимость (происходящая из стеснительности, нежелания навязывать другим свои сенсорные проблемы) указывает на то, что он скорее логико-интуитивный интроверт (ЛИИ, LI). Мои аргументы следующие.

О его программной структурной логике (L) говорит хорошее аналитическое мышление, постоянное стремление обобщать факты и создавать системы мировоззрения.

Однажды, находясь в обществе, преимущественно дамском, он заявил, что на свете нет ничего такого, что заставляло бы людей любить себе подобных, что нет такого закона, чтобы человек любил все человечество, что любовь бывает только от веры в бессмертие. Если уничтожить в человеке веру в бессмертие, то в нем иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила. В этом случае нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противоположность, и эгоизм до злодейства должен быть не только позволен, но и признан самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом в его положении.

На беду Ивана эти абстрактные теоретические положения дошли до ушей лакея Смердякова, который сделал из них вполне практические выводы.

Самым ярким проявлением его творческой функции (интуиции возможностей — I) я считаю сочиненную им поэму «Великий инквизитор». Эта поэма сразу же привлекла внимание тогдашних мыслителей: Леонтьева, Соловьева, Розанова, Бердяева и других. Да и в наше время к ней не утрачен интерес.

Его болевая функция — волевая сенсорика (F). Она проявилась в полной мере, когда Иван испытал на себе сильнейшее воздействие Смердякова, у которого волевая сенсорика является творческой функцией. Он очень болезненно воспринял свою слабость и постарался избежать стрессовой ситуации, за что потом и расплатился в полной мере.

О ролевой этике отношений R (функции демонстрируемой, но всё же слабой) говорит следующая фраза:

«Я хочу сойтись с тобой, Алёша, потому что у меня нет друзей, попробовать хочу».

4. Алёша Карамазов

«Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и бог существуют, то сейчас же естественно сказал себе: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю». Точно так же, если б он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты».

Я думаю, что Алеша принадлежит к соционическому типу этико-интуитивный интроверт (ЭИИ, RI).

Приведу цитату, которая говорит о том, что его программная функция — это этика отношений (R):

«В детстве и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал других. Но людей он любил: он, казалось, всю жизнь жил, совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простачком, ни наивным человеком. Что-то было в нём, что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьёй людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит. Казалось даже, что он всё допускал, нимало не осуждая, хотя часто очень горько грустя. Мало того, в этом смысле он до того дошёл, что его никто не мог ни удивить, ни испугать, и это даже в самой ранней своей молодости. Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чистый, лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни было».

О его интуиции возможностей (I) говорит тот факт, что он, не окончив курса гимназии, ушел в монастырь. Он «вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души его». В таком виде данная функция проявляется именно у интровертов — экстраверт бы скорее предпочёл бессистемно накапливать знания, чем искать идеал в уединении.

5. Павел Смердяков

«Рассудите сами, Григорий Васильевич, — ровно и степенно, сознавая победу, но как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал Смердяков, — рассудите сами, Григорий Васильевич: ведь сказано же в писании, что коли имеете веру хотя бы на самое малое даже зерно и при том скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет ни мало не медля, по первому же вашему приказанию…Ибо если бы даже кожу мою уже до половины содрали со спины, то и тогда по слову моему или крику не двинулась бы сия гора. Да в этакую минуту не только что сумление может найти, но даже от страха и самого рассудка решиться можно, так что и рассуждать-то будет совсем невозможно. А, стало быть, чем я тут выйду особенно виноват, если, не видя ни там, ни тут своей выгоды, ни награды, хоть кожу-то по крайней мере свою сберегу?».

Полагаю, что Смердяков — логико-сенсорный интроверт (ЛСИ, LF).

В пользу интроверсии говорит его нелюдимость и молчаливость, а в пользу структурной логики (L) говорят его рассуждения.

Однажды слуга Григорий услышал в лавке историю, как один русский солдат, попав в плен к азиатам, не захотел отказаться от христианства и перейти в ислам. Он принял муки и умер как герой.

Смердяков, услышав этот рассказ, усмехнулся и сказал, что не было бы греха этому солдату, если бы он отказался от Христа и спас свою жизнь, а потом искупил бы вину добрыми делами.

Старик Карамазов заметил, что такого солдата сразу же отправили бы в ад и поджаривали бы как барана, но Смердяков настаивал на том, что греха не будет. От него потребовали доказательств. Он пояснил, что как только кто-либо отречётся от Христа, то в тот же момент крещение с него снимется, и он сделается все равно, что язычник. А раз он уже разжалован в язычники, то с него уже и не будут спрашивать как с христианина. А раз спроса нет, то дело ограничится самым малым наказанием.

В пользу его волевой сенсорики (F) говорит то, что в детстве он любил вешать кошек, а потом хоронил их с церемонией, то есть надевал на себя что-то вроде ризы и махал чем-нибудь над мертвой кошкой, как будто кадил.

О сенсорике говорит и то, что был очень брезглив: сидит за супом, возьмет ложку и ищет, ищет в супе, возьмет ложку и смотрит на свет. То же самое с хлебом, мясом и всеми кушаньями. Платье он тщательно вычищал по два раза в день, а сапоги чистил особой английской ваксой.

В честности его Федор Павлович был уверен. Раз он в пьяном виде выронил три денежные бумажки, а на следующий день они уже лежали у него на столе. Их поднял Смердяков. Вообще старик Карамазов его любил, хотя тот и на него смотрел косо и все молчал. Казалось, он копил свои впечатления с жадностью, сам не зная зачем.

Темперамент Смердякова лучше всего описывается словами «стабильно-уравновешенный».

Интуиция возможностей (I) — это болевая функция Смердякова. Он оценивал мир в чёрно-белых красках и не видел разницы между собой и Иваном. Он стремился подчинить мир своему влиянию и думал, что Иван поступает так же, как и он, то есть что он хочет убить отца ради денег. Он решил, что Иван не будет убивать сам, но охотно примет эту услугу от него, Смердякова. Когда он понял свою ошибку, было уже поздно.

«А говорили, всё позволено», — были его последние слова.

Таковы основные персонажи «Братьев Карамазовых».

Автор — Инна Блашко

Тайна «Братьев Карамазовых»: Алеша должен был стать революционером и убить царя?

Роман Достоевского «Братья Карамазовы» известен каждому образованному человеку. Все помнят, что самый позитивный, светлый герой этого романа — молодой послушник Алеша Карамазов. Но не все так просто. Историкам русской литературы известно, что «Братья Карамазовы», по замыслу Достоевского, лишь первая часть дилогии «История великого грешника». Федор Михайлович умер спустя два месяца после издания «Братьев Карамазовых», и как дальше сложились бы судьбы героев, остается лишь гадать. Тем не менее, среди версий есть и шокирующая — что, повзрослев, Алеша Карамазов станет революционером и будет казнен за попытку цареубийства.

Насколько обосновано такое мнение? Отвечает доктор филологических наук Татьяна Касаткина.

Свидетельство Суворина

Начнем с того, откуда вообще взялась версия о том, что Алеша Карамазов станет цареубийцей. Она основана на дневниковой записи известного литератора и издателя Алексея Сергеевича Суворина (1834–1912), много общавшегося с Достоевским.

Согласно записи Суворина, Достоевский «сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в этих поисках, естественно, стал бы революционером…» («Дневник» (М.-Пг., 1923)).

Что такая запись действительно была — это несомненный факт. Вопрос в том, как его трактовать.

Алексей Суворин, 1865 год

Есть две наиболее известные версии. Первая — это предположение, что Алеша совершит государственное преступление, а именно, цареубийство. Вот что писал известный исследователь творчества Достоевского Леонид Гроссман в своей книге о Достоевском в серии ЖЗЛ (издана в 1962 году):

«Главным героем эпопеи «Братья Карамазовы» Достоевский мыслил Алешу. Это был, видимо, жертвенный образ революционера-мученика. Страстный правдоискатель, он в юности прошел через увлечение религией и личностью Христа. Но из монастыря он пошел в мир, познал его страсти и страдания. Пережил бурный и мучительный роман с Лизой Хохлаковой. Душевно разбитый, он ищет смысла жизни в деятельности на пользу ближних. Ему нужны активность и подвиг. В общественной атмосфере конца 70-х годов он становится революционером. Его увлекает идея цареубийства как возбуждения всенародного восстания, в котором потонут все бедствия страны. Созерцательный инок становится активнейшим политическим деятелем. Он принимает участие в одном из покушений на Александра II. Он всходит на эшафот. Главный герой эпопеи о современной России раскрывает трагедию целой эпохи с ее обреченной властью и жертвенным молодым поколением».

Того же мнения придерживается доктор филологических наук Игорь Волгин в своей книге «Последний год жизни Достоевского» (издана в 2010 году). Там он приводит заметку от 26 мая 1880 года в одесской газете «Новороссийский телеграф»: «…из кое-каких слухов о дальнейшем содержании романа, слухов, распространившихся в петербургских литературных кружках, я могу сказать… что Алексей делается со временем сельским учителем и под влиянием каких-то особых психических процессов, совершающихся в его душе, он доходит даже до идеи о цареубийстве».

Но другие исследователи, напротив, склонны отвергать свидетельство Суворина, утверждая, что логика художественного развития героя и романа совершенно исключают возможность такого развития событий.

Мне же самой думается, что свидетельство Суворина абсолютно точно, логика текста и характера предполагает именно такое развитие событий, как описано у Суворина — но при этом ни в коем случае не такое, как считают сторонники версии о цареубийстве. Давайте разберемся, почему.

Отражение Христа

Из текста «Братьев Карамазовых» вполне убедительно следует, что в образе Алеши Карамазова прослеживаются параллели со Христом (вспомним, кстати, что такие же параллели Достоевский подразумевал и в романе «Идиот» применительно к его главному герою князю Льву Николаевичу Мышкину — то есть в «Братьях Карамазовых» он по-новому пытался решить ту же задачу).

Достаточно прозрачные намеки на это содержатся в предисловии к роману, «от автора» — тут мы видим голос самого Достоевского, а все последующее повествование идет уже от рассказчика, который, конечно, не тождественен автору.

Во-первых, на протяжении всего предисловия Достоевский именует своего героя, несмотря на юный возраст, по имени-отчеству, Алексеем Федоровичем. А если перевести это с греческого, то получится буквально «Защитник Божиего дара», что само по себе может служить описательным именованием Христа, принимающего смерть, чтобы восстановить в растлевшемся грехом человечестве и каждом человеческом теле целительное действие образа Божия — главного Божиего дара человеку.

Великий инквизитор. Илья Глазунов. 1985.
Иллюстрация к роману Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»

Во-вторых, характеризуя своего героя, Достоевский употребляет слово «деятель». Но слово «деятель» в русском языке того времени имело несколько иные оттенки, чем сейчас — оно означало прежде всего «преобразователь». А преобразователь чего? Достоевский говорит, что он «деятель, но деятель неопределенный, не выяснившийся» — то есть не деятель в какой-нибудь области или сфере, а деятель вообще, над сферами и областями, деятель в целом. Как выяснится в главе «Кана Галилейская» — деятель над всею землею. Итак, перед нами преобразователь всей земли, то есть мира. Это тоже внятный намек на Христа.

В-третьих, приведу пространную цитату из предисловия: «это человек странный, даже чудак. Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи. Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли? Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом, и ответите: “Не так” или “не всегда так”, то я пожалуй и ободрюсь духом на счет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо не только чудак “не всегда” частность и обособление, а напротив бывает так, что он-то пожалуй и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…».

Собственно, перед нами довольно очевидное и адекватное описание Христа по отношению к людям: Он есть тот, кто несет в себе истинную человечность и истинную неповрежденную природу человека, «сердцевину целого» — а все остальные люди «каким-то наплывным ветром на время от него оторвались». Суть пришествия Христова именно в том, чтобы восстановить эту оборвавшуюся связь.

Таким образом, Достоевский отчетливо и почти прямолинейно настраивает нас в предисловии на восприятие героя как христоподобного, проходящего путем Христа.

Дальше в предисловии Достоевский говорит, что в первом романе Алеше 20 лет, а действие следующего, основного, должно произойти через 13 лет. Иными словами, когда герой достигнет возраста Христова Распятия.

Политический преступник

Итак, по свидетельству Суворина, Достоевский собирался сделать Алешу политическим преступником, а вместе с тем Алеша уподобляется Христу. Противоречие? Ничуть! Вспомним, что Христос — это, с точки зрения Рима, политический преступник, и казнен Он именно как политический преступник. Над Его головой прибивают табличку «Иисус Назарянин Царь Иудейский», что означает обвинение по политическому мотиву (посягательство на власть правящего императора) и казнь по политическому мотиву.

Сторонники «версии цареубийства» делают акцент на убийстве, которые они домыслили, но сам Достоевский делает акцент на казни героя. Алеша должен умереть так же, как Тот умер на кресте.

В чем же ошибка упомянутых исследователей? Скорее всего, в неверном представлении о тогдашней квалификации преступлений. Достоевский, судя по записи Суворина, говорит именно о политическом преступлении, но цареубийство-то как раз и не квалифицировалось как политическое преступление. Оно квалифицировалось как преступление уголовное. В Российской империи в период написания и действия романа цареубийством занимался верховный уголовный суд.

Актер Владимир Готовцев в роли Алеши
в спектакле «Братья Карамазовы»

Тут надо сделать историко-юридическое пояснение. С 1867 года (кстати, как раз год действия «Братьев Карамазовых») Россия, как и большинство европейских стран, принимает так называемую «бельгийскую формулу». В двух словах это означает, что политических преступников, скрывшихся в другой стране, не выдают. Однако убийство главы государства или его родственников политическим преступлением не считается, а считается преступлением уголовным. В пояснениях к этому законопроекту говорилось: «Цареубийство во всех отношениях должно считаться равным с посягательством на жизнь частного лица. Жизнь иностранного монарха должна пользоваться покровительством наравне с жизнью всякого иностранца, не более, но и не менее».

Достоевский был прекрасно осведомлен о тонкостях российского законодательства (и проблемы реформы которого, относительно церковного суда, нашли прямое отражение в тексте «Братьев Карамазовых»). Поэтому под политическим преступлением, за которое Алеша будет казнен, он никак не мог подразумевать цареубийство (равно как и любое другое убийство).

Говоря об Алеше как о политическом преступнике, Достоевский имел в виду не членов «Народной расправы» или «Народной воли» — а себя, боровшегося с несправедливостью именно политическими методами. Он за чтение и за недонесение о распространении «преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского» был приговорен к расстрелу. Для него политическое преступление связано с собственной историей — и с историей Христа, наказанного смертью за слова.

В понятие политического преступления для Достоевского непременно включалось представление о неравенстве сторон в их взаимодействии, о неравенстве употребляемых ими средств: о словесной проповеди иного, высшего, братского способа существования человечества с одной стороны — и защиты режима путем убийства проповедников с другой.

Кроме того, заметим, что в первом романе (то есть, собственно, в известных нам «Братьях Карамазовых») старец Зосима так формулирует главный принцип человеческого бытия: «каждый перед всеми за всех и за все виноват». И Алешин брат Митя оказывается осужден за преступление другого, но страдает он за чужое преступление невольно.

И тут можно догадаться, что во втором романе Алеша, скорее всего, тоже должен был взять на себя чью-то вину — как это сделал и Христос, умерев за грехи всех в человечестве. Разница с первым романом заключалась бы в том, что Алеша взял бы на себя чужую вину по своей воле, повторив буквально последние дни жизненного пути Христа.

Надо сказать, что Достоевский на протяжении многих лет продумывал ситуацию казни Христа именно как политического преступника. Его сильно впечатлила история, случившаяся в Англии в конце XVIII века, о которой он на протяжении двух лет упоминал в записях к роману «Подросток». В тексте «Подростка» эту историю рассказывает Версилов как некий курьез, но видно, что Достоевского она всерьез зацепила: «Представь, Петр Ипполитович вдруг сейчас стал там уверять этого другого рябого постояльца, что в английском парламенте, в прошлом столетии, нарочно назначена была комиссия из юристов, чтоб рассмотреть весь процесс Христа перед первосвященником и Пилатом, единственно чтоб узнать, как теперь это будет по нашим законам, и что все было произведено со всею торжественностью, с адвокатами, прокурорами и с прочим… ну и что присяжные принуждены были вынести обвинительный приговор… Удивительно что такое!»

* * *

Таким образом, в этой будоражащей до сих пор умы записи Суворина о возможном продолжении «Братьев Карамазовых» не сказано ничего невозможного и неожиданного для того Достоевского, которого мы знаем. В ней выражено лишь намерение завершить, наконец, роман о Христе, проходящий единой линией через все творчество Достоевского.

Но есть в этой истории еще одно странное обстоятельство. О втором романе нам, прежде всего, известно из разобранного выше авторского предисловия к «Братьям Карамазовым». Вот как Достоевский его продолжает: «Я бы, впрочем, не пускался в эти весьма нелюбопытные и смутные объяснения и начал бы просто-запросто без предисловия: понравится — так и так прочтут; но беда в том, что жизнеописание-то у меня одно, а романов два. Главный роман второй — это деятельность моего героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий момент. Первый же роман произошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя. Обойтись мне без этого первого романа невозможно, потому что многое во втором романе стало бы непонятным. Но таким образом еще усложняется первоначальное мое затруднение: если уж я, то есть сам биограф, нахожу, что и одного-то романа, может быть, было бы для такого скромного и неопределенного героя излишне, то каково же являться с двумя и чем объяснить такую с моей стороны заносчивость?»

Итак, сам писатель объявляет второй роман — главным, и говорит, что первый роман — это недавняя предварительная история, а главный — не просто современность, а прямо-таки «текущий момент».

Однако писатель не только не успел написать второй роман, но, судя по его письмам к друзьям, и не мог рассчитывать его написать. Достоевский к моменту завершения «Братьев Карамазовых» болен двумя смертельными болезнями, от одной из которых он вскоре и умрет, и его письма последних двух лет полны страха за близких, которых он оставляет с малыми средствами для жизни, в неустойчивом положении. Он хотел и молил о времени лишь на то, чтобы закончить «первый роман». Насколько я помню, Павел Фокин (филолог, автор-составитель книжной серии «Классики без глянца») первый предположил, что мы можем сказать: «второй роман», происходящий в момент, когда главному герою исполняется 33 года, написан намного раньше первого — он и есть Евангелие.

И действительно, Евангелие — это главный «роман» нашей культуры, который никак не может быть отнесен верующим человеком в область истории, действие которого всегда — здесь и сейчас, в самый «текущий момент». Показать это присутствие и действие Евангелия в самых насущных событиях современности всегда было главной творческой задачей Достоевского, определяло его способ создания образа.

Можно добавить, что перед «Братьями Карамазовыми» Достоевский пишет роман «Подросток», в котором подростку, главному герою и повествователю романа — те же 19-20 лет, как и Алеше в последнем романе. «Подросток» Алеша в «Братьях Карамазовых» — словно первый эпизод, приведенный в Евангелии из жизни взрослеющего Христа: о бегстве отрока Иисуса от родителей в Иерусалимский храм. После этого эпизода и начинается основная история, «главный роман» Евангелия. Христос для Достоевского — главный революционер, ибо он переворачивает самые основы, базовые принципы человеческой жизни до Него и без Него. Истинное обращение в христианство — это, по мысли Достоевского, и в жизни каждого человека радикальная революция: смена желания взять на желание отдавать, смена ощущения собственной скудости на ощущение себя преизобильным источником для любого нуждающегося. Настоящий поиск правды, по Достоевскому, всегда ведет человека к тому, чтобы он стал таким революционером, переворачивающим жизнь других, — ибо они, глядя на него, тоже начинают хотеть и стремиться стать не поглощающими всё, до чего могут дотянуться, безднами — а источниками жизни и радости для всех.