Бердяев н а

Бердяев – великий религиозно-философский мыслитель: «искатель истины и правды».

Опубликовано 22.09.2016

В категориях: Аналитика и комментарии,Личность, обращенная к Богу,Общество, Церковь и власть,Социология, культурология, история

Протопресвитер Виталий Боровой

Доклад на семинаре в Шамбези (Швейцария) в связи с празднованием 1000-летия крещения Руси

Удивительной была судьба нашего великого религиозного мыслителя и философа Николая Александровича Бердяева.

От марксизма к христианству и религиозной философии

В 1918 г. Николай Бердяев вместе с о. Павлом Флоренским молился в день Св. Духа за рукоположением о. Сергия (Булгакова) в Даниловом монастыре. С тех пор имена и труды Флоренского, Булгакова и Бердяева — как бы некой богословской троицы в свете благодатных даров Пятидесятницы 1918 года — надолго и намного определили развитие и содержание русской религиозно-философской и богословской мысли и у нас на родине, и на Западе.

При этом следует отметить, что влияние Бердяева на всю религиозно-философскую мысль Запада было и шире, и масштабнее, чем даже влияние о. Сергия Булгакова и о. Павла Флоренского. И Булгакова, и особенно Флоренского Запад только начинает открывать. Можно с уверенностью сказать, что по мере дальнейшего знакомства, новых переводов их значение и влияние будут возрастать и творчески оплодотворять западных богословов и философов.

И все же Бердяев является и пророком, и предтечей современных направлений христианской мысли на Западе. Его сочинения переведены более чем на 14 языков во всем мире. Его заслуженно называют «взбунтовавшимся пророком» и «философом надежды». И он сам о себе свидетельствовал таким же образом:

Я… совсем не учитель жизни, а лишь искатель истины и правды, бунтарь, экзистенциальный философ… .

Он писал о себе в книге «Я и мир объектов»: Основная идея моей жизни есть идея о человеке, о его образе, о его творческой свободе и творческом предназначении .

Вместе с Николаем Федоровым 5 и проф. В. И. Несмеловым 6 Бердяев предвосхитил и наметил современное направление в богословии «целостности творения», что сейчас вместе с понятием «справедливости и мира» является основным стержнем богословских изысканий и экуменических усилий в этой области; в современном богословии надежды и современной «антропологии в богословской перспективе».

Следуя за Федоровым и Несмеловым, Бердяев неустанно провозглашал и защищал высокое достоинство и назначение человека и человеческой творческой личности. Он был уверен, что человек по своему существу призван продолжать творение, его дело есть каким-то образом дело «восьмого дня»: «…и почил Бог в день седьмой от всех дел Своих» *1; «и благословил их *1 Быт 2:2 (т. е. человека, мужчину и женщину. — В. Б.) Бог, и сказал им Бог… и наполняйте землю, и обладайте ею» *2. Итак, человек *2 Быт 1:28 предназначен быть владыкой земли .

Вся философия Бердяева основана на вере в творческие силы человека, в его призвание творчески продолжать дело Божье на земле, в то, что человечество в своей истории должно творить свой путь к Царству Божьему, которое есть не только Царство Небесное, но и царство преображенной земли, преображенного космоса .

А вся история человечества — это призвание к продолжению дела Божьего на земле, к «соработничеству Богу» *3. Потому *3 1 Кор 3:9 она — история человека в «день восьмой» как продолжение «дня седьмого» (субботы), когда Бог почил от дел Своих и промыслительно вручил Свое творение человеку. И потому Бердяева с его философией человеческого творчества справедливо называют «человеком восьмого дня» .

Бердяев — экзистенциальный религиозно-философский мыслитель, писавший о многих вопросах, волновавших или увлекавших его, и откликавшийся на многие проблемы религиозной, философской и общественной жизни современного человечества.

Об этих вопросах он писал исходя из уже сложившихся у него общих убеждений и системы мышления, но всякий раз трактуя тему экзистенциально и корректируя свои отрывочные утверждения под влиянием внутренней логики данной проблемы и процесса ее развития перед лицом действительности. Это была его религиозная философия в становлении, некоторое подобие того метода, который известен под условным названием “Process Theology”. Однако это отнюдь не означает, что Бердяев был своего рода гениальным религиозно-философским публицистом, реагирующим только на происходящее или на непосредственно его окружающее.

За всеми многочисленными его писаниями стояла стройная система религиозно-философских убеждений, идей и идеалов, за которые он боролся всю жизнь и остался им верным до самой смерти.

Так что если говорить о религиозно-философской системе Бердяева, то она существует и даже очень отчетливо проступает во всех его трудах, но изложить ее цельно и системно можно только изучив и систематизировав все богатство и разнообразие его письменного и жизненного наследства.

Основные труды Бердяева.

Что касается обзора трудов Бердяева, это не под силу сделать в одном докладе. Как было отмечено, существует полная библиография всего, написанного Бердяевым (с указанием и переводов на разные языки), включающая в себя 483 позиции .

Главным и наиболее характерным трудом Бердяева следует признать его книгу «Самопознание (Опыт философской автобиографии)» . Недавно вышло второе издание этой книги, дополненное и улучшенное.

Сам Бердяев считал важнейшими своими трудами следующие:

  • Смысл творчества. М., 1916. 358 с. (есть уже второе издание: Париж: YMCAPress, 1985. 444 с. (в качестве второго тома предполагаемого полного собрания сочинений Бердяева)).
  • Смысл истории: Опыт философии человеческой судьбы. Берлин,1923.270 с.
  • Философия свободы. Москва, 1911. 281 с.
  • Новое Средневековье: Размышление о судьбе России и Европы. Берлин, 1924. 245 с.
  • Философия свободного духа: Проблематика и апология христианства: В 2 ч. Париж, 1927–1928.
  • О назначении человека: Опыт парадоксальной этики. Париж, 1931. 320 с.
  • Русская идея: Основные проблемы русской мысли XIX в. и начала XX в. Париж, 1946. 259 с.
  • Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. 159 с.
  • Христианство и классовая борьба. Париж, 1931. 142 с.
  • О рабстве и свободе человека: Опыт персоналистической философии. Париж, 1939. 224 с. (2 изд.: 1972).
  • Царство Духа и Царство Кесаря. Париж, 1951. 165 с.
  • Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж, 1952. 247 с.
  • Дух и Реальность: Основы богочеловеческой духовности. Париж, 1937. 175 с.

Еще Бердяев написал глубокие религиозно-философские монографии: о Достоевском 16, о Хомякове 17, о К. Леонтьеве 18 и эссе «Христианство и антисемитизм» (о религиозной судьбе еврейского народа) 19. Перу Бердяева принадлежат еще многие сочинения и сборники статей, вышедшие до революции (напр.: Новое религиозное сознание и общественность. СПб., 1907. 235 с.; Кризис русской интеллигенции (статьи по общественной и религиозной психологии). СПб., 1907–1909. 304 с. и др.)

В «Пути» и других периодических и повременных изданиях на Западе опубликованы многочисленные статьи по разным вопросам философии, богословия и современности, и значение их для понимания системы Бердяева в целом велико. Однако они трудно доступны (кроме «Пути») ввиду своей разбросанности.

Большинство книг Бердяева и его важнейшие статьи существуют во многих переводах (англ., франц., нем. и др.). Было бы в высшей степени полезным для богословия и философии настоящего времени, если кроме намеченного уже издания в Париже (в издательстве YMCAPress) полного собрания сочинений можно было бы воссоединить разбросанные и потому недоступные многим его статьи в один или несколько сборников. Тогда система Бердяева предстала бы в целом для ознакомления, анализа и дальнейшей разработки.

Основные взгляды Бердяева.

Основной лейтмотив всей системы и всего творчества Бердяева — это утверждение свободы и борьбы за достоинство и творческие силы человека как личности и как члена человеческого сообщества.

Проблема творчества — центральная для Бердяева. Он считает, что смысл и цель человеческой жизни не исчерпываются спасением. Человек призван к творчеству, к продолжению миротворения. Творчество — из ничего, из свободы. Однако в отличие от Бога человек для своего творчества нуждается в материале. Человек есть одновременно микрокосм и макрокосм. Человек двойственен, он отражает в себе высший и низший миры, которые в нем пересекаются. Человек есть природное ограниченное существо, но он есть также образ и подобие Бога, т. е. личность, которую нужно отличать от индивидуума. Личность есть категория духовно-религиозная, индивидуум же есть категория натуралистически-биологическая. Как индивидуум человек есть часть природы и общества, как личность он есть всегда целое, а не часть, он соотносится обществу, природе и Богу. Духовное начало в человеке не зависит от природы и общества и не детерминировано ими. Присущая человеку свобода есть свобода несотворенная, «примордиальная», не детерминированная ни сверху, ни снизу.

Не только Бог рождается в человеке, но и человек рождается в Боге. Ответ, который Бог ждет от человека, должен быть свободным и творческим. Христианская философия должна быть философией богочеловеческой, христологической.

Невозможно принять идею бесконечного прогресса во времени, при котором каждый человек и каждое поколение рассматривается как средство для последующего. Это означало бы признание бессмысленности истории. Смысл истории требует признания конца истории, эсхатологии. Пока же история длится, в ней неизбежна прерывность — кризисы и революции, которые свидетельствуют о неудаче всех исторических замыслов и осуществлений.

Нужно признать правду гуманизма, но в процессе секуляризации образ человека-творца, который есть образ Бога, стал разлагаться, началось самообоготворение человека и отрицание Бога. Гуманизм перешел в антигуманизм.

Основной вопрос здесь — это отношение личности и общества. Для социологии личность есть лишь часть общества. Для экзистенциальной философии (т. е. для философии Бердяева в данном случае) наоборот, общество есть часть личности, ее социальная сторона. Права и свободы человека, ограничивающие власть государства и человека, основаны на том, что человек принадлежит одновременно Царству Божьему и Царству Кесаря. В высшем типе общества качественный принцип личности и демократический, социалистический принцип справедливости и братского сотрудничества людей должны быть объединены в синтезе персоналистического социализма.

Бердяев до конца своей жизни оставался убежденным глашатаем христианского персоналистического социализма. Во имя утверждения творческой свободы личности человека над поработившим его обществом он верил и боролся за победу именно такого христианского социализма.

С этих же позиций он резко критиковал и обличал историческое христианство и церковь как общественный институт, связанный с несправедливым социальным строем (как он его называл — буржуазным и капиталистическим строем).

В резкой и смелой книге «Христианство и классовая борьба» 20 он с горечью отмечал, что христианство всегда с опозданием следовало за социальным и культурным прогрессом. В этом причина исторических поражений и неудач христианства в современном мире. Церковь не хотела замечать, что мир радикально менялся и изменился. Появились совершенно новые социальные взаимоотношения. Теперь церковь должна определить свое отношение к этим новым реальностям. Христиане должны решить для себя, кто прав в обострившейся современной социальной борьбе. Конечно, насилие следует осудить, с чьей бы стороны оно ни шло. Но все же необходимо решать, на чьей стороне стать. Св. Иоанн Златоуст остро реагировал на социальные проблемы своего времени. По своей социальной позиции он был очень близок к коммунизму, хотя этот его коммунизм был христианским и некапиталистической эпохи.

Будучи убежденным христианином и философски отвергая советский коммунизм, Бердяев все же — как честный философ и христианский социалист — в книге «Истоки и смысл русского коммунизма» имел мужество сказать об этом так:

…В социально-экономической системе коммунизма есть большая доля правды, которая вполне может быть согласована с христианством, во всяком случае более, чем капиталистическая система, которая есть самая антихристианская. Коммунизм прав в критике капитализма. <…> Именно капиталистическая система прежде всего раздавливает личность и дегуманизирует человеческую жизнь, превращая человека в вещь и товар, и не подобает защитникам этой системы обличать коммунистов в отрицании личности и в дегуманизации человеческой жизни. Именно индустриально-капиталистическая эпоха подчинила человека власти экономики и денег, и не подобает ее адептам учить коммунистов евангельской истине, что «не о хлебе единым жив будет человек».

Вопрос о хлебе для меня есть вопрос материальный, но вопрос о хлебе для моих ближних, для всех людей есть духовный, религиозный вопрос. «Не о хлебе едином жив будет человек», но также и о хлебе, и хлеб должен быть для всех. Общество должно быть организовано так, чтобы хлеб был для всех, и тогда именно духовный вопрос предстанет пред человеком во всей своей глубине. Недопустимо основывать борьбу за духовные интересы и духовное возрождение на том, что хлеб для значительной части человечества не будет обеспечен. Это цинизм, справедливо вызывающий атеистическую реакцию и отрицание духа. <…> Коммунизм есть великое поучение для христиан, часто напоминание им о Христе и Евангелии, о профетическом элементе в христианстве.

В отношении к хозяйственной жизни можно установить два противоположных принципа. Один принцип гласит: в хозяйственной жизни преследуй личный интерес, и это будет способствовать хозяйственному развитию целого, это будет выгодно для общества, нации, государства. Такова буржуазная идеология хозяйства. Другой принцип гласит: в хозяйственной жизни служи другим, обществу, целому и тогда получишь все, что тебе нужно для жизни. Второй принцип утверждает коммунизм, и в этом его правота. Совершенно ясно, что второй принцип отношения к хозяйственной жизни более соответствует христианству, чем первый. Первый принцип столь же антихристианский, как антихристианским является римское понятие о собственности .

Говоря такие прямые слова христианскому миру, Бердяев оставался всегда, как он сам говорил о себе, «певцом свободы»:

Я воспеваю свободу, когда моя эпоха ее ненавидит, я не люблю государства… когда эпоха обоготворяет государство, я крайний персоналист, когда эпоха коллективистична и отрицает достоинство и ценность личности, я не люблю войны и военных, когда эпоха живет пафосом войны… наконец, я исповедую эсхатологическое христианство, когда эпоха признает лишь христианство традиционно-бытовое .

Во всем этом исповедании веры у Бердяева есть много преувеличений и противоречий в оценке своей эпохи и современности. Он всегда чувствовал себя одиноким мыслителем. Он говорит о себе: «Я остался одиноким как всегда. Меня считали левым и почти коммунистом. Но мне чужды все течения и группировки…» ; «…я обращаюсь не к завтрашнему дню, а к векам грядущим. Понимание моих идей предполагает изменение структуры сознания» .

Он был и остается для нас и для всего христианства человеком «восьмого дня», глашатаем свободы и творчества, проповедником необходимости людям быть «соработниками у Бога» (1 Кор 3:9) и продолжателями Божьего творческого дела на земле, пока Он не придет опять (Ин 14:3; Откр 2:25).

Бердяев был пророком и предвозвестником христианства не «Третьего Завета», как думали многие из людей «нового религиозного сознания» начала XX в., а христианства в творческом ожидании и подготовке к эсхатологическому суду над историей, к парусии, когда явится полнота Царствия Божьего и «будет Бог всё во всем» (1 Кор 15:28).

В этом творчески свободном и эсхатологическом плане он и воспринимал сущность, призвание и перспективы христианства и христиан в современном мире. Наиболее характерными и наиболее важными для такого понимания Бердяевым христианства являются три его фактически программные статьи в «Пути»: «Царство Божие и Царство Кесаря» 21, «Спасение и творчество» (Два понимания христианства) 22, «Два понимания христианства» (К спорам о старом и новом христианстве) 23.

Полемика вокруг взглядов Николая Александровича Бердяева.

Полемика вокруг учения Бердяева и его оценки у русских мыслителей и в церковных кругах русской диаспоры менее остра, чем вокруг софиологии о. Сергия Булгакова, и больше академична и философски насыщена.

Резкую оценку встретили взгляды и личность Бердяева у карловчан, что вполне естественно, но возражения, а вернее — осуждения его с их стороны очень тенденциозны и узки (например, архим. Кирилл (Зайцев)).

Сурово подошел к оценке философии Бердяева о. Георгий Флоровский (Пути русского богословия. Париж, 1937. 2е изд. — 1981). Критически разобрал мировоззрение Бердяева прот. Василий Зеньковский (в «Истории русской философии»: Т. 2. С. 298–318).

Спокойно и объективно оценил и критически проанализировал взгляды и учение Бердяева проф. Н. О. Лосский в своей «Истории русской философии» .

Как известно, большой интерес, признание и очень положительные оценки Бердяев вызвал к себе на Западе (можно сказать, даже во всем культурном мире).

Однако высшим и решающим критерием в оценке Бердяева является тот факт, что его знают, изучают и высоко ценят в кругах верующей или интересующийся религией молодежи и молодой интеллигенции у нас, на родине Бердяева. Даже неверующие, но высокой интеллектуальной культуры марксисты требуют издания у нас Бердяева как классика религиозной философии, могущего стимулировать нашу культурную и духовную жизнь (см. выше про статью в «Московских новостях»). Он уже как бы постепенно возвращается к себе, на свою любимую Родину, с «посланием» к нашему народу. И это закономерно, ибо Бердяев был великим патриотом своей Родины.

Он проявлял этот патриотизм все время своего пребывания в Париже и тем часто вызывал к себе неприязнь и осуждение со стороны части русской эмиграции. Особенно героически вел себя Бердяев во время немецкой оккупации Парижа и в годы Великой отечественной войны. Он верил в победу своего народа, приветствовал ее, радовался успехам и торжествовал победу России, как он говорил — «его России».

В «Самопознании» он прямо и открыто свидетельствовал о себе:

Советскую власть я считаю единственной русской национальной властью, никакой другой нет, и только она представляет Россию… Нужно пережить судьбу русского народа как свою собственную судьбу. Я не могу поставить себя вне судьбы своего народа .

Я всегда верил в непобедимость России. Но опасность для России переживалась очень мучительно. Естественно присущий мне патриотизм достиг предельного напряжения. Я чувствовал себя слитым с успехами Красной армии. Я делил людей на желающих победы России и желающих победы Германии. Со второй категорией людей я не соглашался встречаться, я считал их изменниками .

Я могу признать положительный смысл революции и социальные результаты революции, могу видеть много положительного в самом советском принципе, могу верить в великую миссию русского народа и вместе с тем ко многому критически относиться.

Мое критическое отношение ко многому, происходящему в советской России… особенно трудно потому, что я чувствую потребность защищать мою Родину пред миром, враждебным ей .

Я понял коммунизм как напоминание о неисполненном христианском долге. Именно христиане должны были осуществить правду коммунизма .

Призывом к христианам исполнить этот исторический еще неисполненный христианский долг, осуществить в жизни людей и в жизни общества «правду христианства» и была вся жизнь, учение, служение и посланничество Бердяева.

Он действительно был пророком и человеком «восьмого дня» в истории христианства и мира, дня свободного творческого соработничества у Бога, Который сказал о Себе: «Прежнее прошло…Се, творю всё новое» (Откр 21:4–5). И потому прав был Бердяев, когда признавал: «Я обращаюсь не к завтрашнему дню, а к векам грядущим» . В этом его значение для всех нас.

АЛЬМАНАХ СФИ «СВЕТ ХРИСТОВ ПРОСВЕЩАЕТ ВСЕХ», ВЫПУСК 16, 2015.

НИКОЛАЙ БЕРДЯЕВ

БИБЛИОГРАФИЯ

Переиздания

1988

Пикассо. — Наше наследие. — 1988. — №4. — С. 111-112.

Миросозерцание Достоевского: Главы из кн. // Волга. — 1988. — №10. — С. 146-165.

Самопознание: Фрагм. кн. // Наше наследие. — 1988. — №6. — С. 39-55.

Русский культурный ренессанс начала ХХ века // Кн. обозрение. — 1988. — 30 дек. — С. 3, 10.

1989

Самопознание. Париж: YMCA-Press, 1989. 425 с.

Философия свободы; Смысл творчества. — М.: Правда, 1989. — 607 с.

Эрос и личность: философия пола и любви. — М.: Прометей, 1989. — 158 с.

Достоевский и мы; Русская идея // Театральная жизнь. — 1989. — №11. — С. 18-19.

Казнь и убийство // Смертная казнь: за и против. — М.: Юрид. лит., 1989. — С. 201-203.

Пикассо. — Литературная Россия. — 1989. — 6 янв. — С. 18-19.

Предсмертные мысли Фауста // Лит. газ. — 1989. — 22 мар. — С. 15.

О религиозном значении Льва Толстого // Вопросы литературы. — 1989. — №4. — С. 269-274.

Судьба России // Родина. — 1989. — №2. — С. 62-66.

Христианство и антисемитизм. — Дружба народов. — 1989. — №10. — С. 205-213. — Публ. А.Панкова.

О русском национальном сознании; Черная анархия // Совершенно секретно. — — 1989. — №3. — С. 14-15.

Христианство и антисемитизм: Религ. судьба еврейства //Дружба народов.-1989.-№10.-С.205-213; Огонек.-№46.-С.13-16.

Человек и машина: (Пробл. социол. и метафизики техники) // Вопр. философии. — 1989. — №2. — С. 143-162. .

1990

Духовные основы русской революции. Философия неравенства. . Париж: YMCA-Press, 1990. 598 с.

Душа России.-Л.:Предприятие «Сказ»,1990.-29 с.

Истоки и смысл русского коммунизма /АН СССР,Науч.совет по пробл.культуры.-Репринт.воспроизведение.-М.:Наука,1990.-220с.

Кризис искусства.- .-М.:СП «Интерпринт», 1990.- 47с.

Смысл истории. М.: Мысль, 1990. Тир. 200 000 экз.

Философия неравенства. М.: ИМА-ПРЕСС, 1990. -286с.

Далее статьи по алфавиту

Война и кризис интеллигентского сознания:сила и насилие //Сов.лит.-1990.-№7.-С.106-116.

Время и вечность //На переломе:Филос.дискуссии 20-х годов:Философия и мировоззрение.-М.:Политиздат,1990.-С.402-409.

Духи русской революции //Наука в СССР.-1991.-№2.-С.19-29; Молодой коммунист.-1990.-№10.-С.90-95.

К психологии революции //Вестн.высш.шк.-1990.-№1.-С.73-82

Мутные лики «Воспоминания о А.А.Блоке» А.Белого //Филос.науки.-1990.-№7.-С.64-71.

О власти пространства над русской душой: //Декор.искусство СССР.- 1990.-№10.-С.2.

О фанатизме,ортодоксии и истине //Радуга.-Таллинн,1990.- №7.-С.63-67.

Обскурантизм: // Ленингр.панорама.-1990.- №5.-С.32-35.

Прельщение и рабство коллективизма //Дон.-1990.-№2.-С. 164-171.

Рецензия на книгу: Л.Троцкий.Моя жизнь:Опыт автобиографии.Т.2 //Социол.исслед.-1990.-№5.-С.80-82.

Русская идея: Основные пробл.рус.мысли Х1Х и нач. ХХ в. //Рус.лит.-1990.-№2-4.

Русская революция и мир коммунистический: //Социол.исслед.-1990.-№10.-С.86-103.

Русский коммунизм //Новое время.-1990.-С.40-43.

Свободный народ: //Родина.-1990.-№1.- С.8-9.

Славянофильство и славянская идея //Русская нация и обновление общества.-М.,1990.-С.182-185. (из кн. «Судьба России»).

Судьба человека в современном мире:Ст.,письма //Новый мир.-1990.-№1.-С.207-232.

Христианство и классовая борьба //Искусство Ленинграда.- 1990.-№1.-С.86-96;№2.-С.64-68.

1991

Новое средневековье:Размышления о судьбе России и Европы.-М.:Феникс:ХДС-пресс,1991.-81с. ;Вестн.высш.шк.-1991.-№3-5.

Самопознание:Опыт философской автобиографии.-М.: Книга,1991.-448 с.

Смысл творчества. Париж: YMCA-Press, 1991.449 с.

Вопль русской церкви: //Наука и религия.-1991.-№4.-С.6-7.

К истории и психологии русского марксизма //Сов.педагогика.-1991.-№4.-С.114-118.

О духовной буржуазности: // Филос.науки.-1991.-№5.-С.108-118.

Бердяев Н.А. О русской философии. Свердловск: Издание Уральского ун-та, 1991. Т. 2, ч. 1:

Мое философское миросозерцание. — Миросозерцание Достоевского. — Константин Леонтьев. Париж: YMCA-Press, 1926. 269 с.

О современном национализме //Филос.науки.-1991.-№3.-С. 99-104.

Проблема Человека: К построению христиан. антропологии: //Ступени.-1991.-№1.-С.79-104.

Сказка о земном рае : // Новое время.-
1991.-№5.-С.41-43.

Учение о перевоплощении и проблема человека // Наука и религия.-1991.-№9.-С.24-26.

Царство духа и Царство кесаря: //Степные просторы.-1991.-№4.-С.28-32; №2.-С.28-31;№1.-С.33-36.

1992

О самоубийстве. М.: Изд-во Московского университета, 1992. 23 с. 11 800 экз.

1993

О назначении человека. М.: Республика, 1993. 383 с. Содержит: Предисловие П. Гайденко. О назначении человека. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Тир. 30 000.

По поводу «Дневников» Б.Поплавского. — Человек. — 1993. — №3. — С. 172-175.

1994

Философия свободного духа. М.: Республика, 1994. Содержит: Философия свободного духа. Я и мир объектов. Судьба человека в современном мире. Дух и реальность. 480 с. Тир.25 000.

Философия творчества, культуры и искусства. М.: Искусство, Лига, 1994. Т. I. Пред. Р.А.Гальцевой. 542 с. Тир. 25 тыс. Содержит: Смысл творчества. Спасение и творчество. Чувство Италии. Варварство и упадничество. Предсмертные мысли Фауста. Конец ренессанса и кризис угманизма. Разложение человеческого образа. Новое средневековье. Духовное состояние современного мира. Человек и машина. О культуре.

То же. Т. II. 509 с Тир. 25 тыс. Содержит: Миросозерцание Достоевского. Откровение о человеке в творчестве Достоевского. Ставрогин. К философии трагедии. Морис Метерлинк. Генрих Ибсен. Трагедия и обыденность. К Леонтьев — философ реакционной романтики. Христос и мир. О «вечно бабьем» в русской душе. Русский духовный ренессанс начала ХХ века и журнал «Путь», О «литературном распаде». Преодоление декадентства.Утонченная Фивапида. Новое христианство. Очарование отраженных культур. Кризис искусства. Пикассо. Русский соблазн. Астральный роман. Мутные лики. Л.Толстой. Ветхий и Новый завет в религиозном сознании Л.Толстого. В защиту А.Блока. По поводу «дневников» Б.Поплавского. Памяти Ромена Роллана.

1995

Царство Духа и Царство Кесаря. М.: Республика, 1995. 375 с. Сост. и послесловие П.В.Алексеева. Содержит: О рабстве и свободе человека. Опыт эсхатологической метафизики. Царство Духа и царства кесаря. 383 с. Тир. 15 000.

Два понимания христианства. — Православная община. № 29. 1995. С. 48-66.

1997

Алексей Степанович Хомяков. Миросозерцание Достоевского. Константин Леонтьев. Париж: YMCA-Press, 1997. 578 с.

О фанатизме, ортодоксии и истине. — Человек. — 1997. — №3.

1998

Духовный кризис интеллигенции. М.: Канон, 1998. С приложением статей В.Свенцицкого, З.Гиппиус, А.Белого, С.Франка, архиеп. Антония. 5 000 экз.

1999

Новое религиозное сознание и общественность / Составление и комментарии В. В. Сапова. – М.: Канон+, 1999. – 464 с. – (История философии в памятниках.)

Вселенскость и конфессионализм. В сб.: Православие и экуменизм. Документы и материалы. 1902-1998 г. Отдел внешних церковных сношений Московского патриархата, 2-е изд. 1999. С. 134-147.

Существует ли в православии свобода мысли и совести? В сб.: Публицистика русского зарубежья. М.: Факультет журналистики МГУ, 1999. С. 60-68.

Столкновение рока и разума. — Человек. — 1999. — №5.

2000

Философия свободы. М.: ОЛМА-Пресс, 2000. 351 с. (Вавилон. б-ка). 5 000 экз.

2002

Смысл истории. Новое средневековье. М.: Канон, Реабилитация, 2002. Сост. В.В.Сапов. 448 с.

Бердяев Н.А. Мутные лики: Типы религиозной мысли в России. — М.: Канон+; ОИ «Реабилитация», 2004, 448 с.

Бердяев Н.А. Судьба России. Кризис искусства. — М.: Канон+; ОИ «Реабилитация», 2004, 351 с.

Бердяев Н.А. Футуризм на войне: Публицистика времен Первой мировой войны. — М.: Канон+; ОИ «Реабилитация», 2004, 383 с.

Колеров М. А. О новых публикациях Н.А.Бердяева // Вопросы философии. 1990. №9. С.164-168 (вместе с Н.С.Плотниковым)

Колеров М. А. Александр Вадимов. Жизнь Бердяева. Россия. Беркли, 1993 // ВФ. №12. С.118-119.

Колеров М. А. Братство св. Софии: «веховцы» и евразийцы (1921-1925) // Вопросы философии. 1994. №10. С.143-166.

Колеров М. А. Новые материалы к истории Братства Св. Софии (1918-1925) // Вопросы философии. 1995. №4. С.127-133.

Колеров М. А. Не мир, но меч. Русская религиозно-философская печать от «Проблем идеализма» до «Вех». 1902-1909. СПб., 1996. 368 c.

Колеров М. А. Национализм. Полемика 1909-1917. Сборник статей / Сост. М., 2000. 237 с.

Николай Александрович Бердяев

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ БЕРДЯЕВ

(1874–1948)

Российский религиозный философ. От марксизма перешел к философии личности и свободы в духе религиозного экзистенциализма и персонализма. Свобода, дух, личность, творчество противопоставлял необходимости, миру объектов, в котором царствуют зло, страдание, рабство. Смысл истории, по Бердяеву, мистически постигается в мире свободного духа, за пределами исторического времени.

Николай Александрович Бердяев — один из наиболее блистательных представителей второго поколения философского ренессанса. На Западе он оказался наиболее известным из русских мыслителей. Его называли «русским Гегелем XX века», «одним из величайших философов и пророков нашего времени», «одним из универсальных людей нашей эпохи», «великим мыслителем, чей труд явился связующим звеном между Востоком и Западом, между христианами разных исповеданий, между нациями, между прошлым и будущим, между философией и теологией и между видимым и невидимым».

Николай Александрович Бердяев родился 6 (18) марта 1874 года в Киеве. Отец его происходил из рода малороссийских помещиков. По этой линии почти все предки были военные, и сам отец был кавалергардским офицером, а впоследствии — председателем правления Земельного банка Юго-Западного края. Мать — урожденная княжна Кудашева — была в родстве с магнатами Браницкими, в имении которых в детстве гостил Бердяев. Прабабушка по материнской линии была француженка, графиня де Шуазель. Бердяев далеко отошел от родовых традиций, но многие черты его личности, пожалуй, легче всего объяснять, вспоминая о рыцарской крови и дворянской чести. Отец хотел также видеть сына военным и отдал его в кадетский корпус. Но сын пробыл там недолго. Увлекся философией. В четырнадцать лет он читал Шопенгауэра, Канта и Гегеля. В альбом кузины, в которую был влюблен, Бердяев писал не стихи, как было принято в его кругу, а цитаты из «Философии духа».

В течение шести лет Бердяев получал образование в Киевском кадетском корпусе, но неприязнь к этой стезе взяла свое, и в конце концов он в 1894 году поступил на естественный факультет Киевского университета, а в 1895-м перешел на юридический. Довольно быстро он включился в молодежное революционное движение.

Бердяев стал марксистом. «Маркса я считал гениальным человеком и считаю сейчас», — писал он в «Самопознании». Плеханов был его наставником, Луначарский — товарищем по борьбе. «Разрыв с окружающей средой, выход из мира аристократического в мир революционный — основной факт моей биографии».

В 1898 году за участие в акциях студенческой социал-демократии его арестовывают, исключают из университета и ссылают в Вологду. За годы ссылки будущий философ формируется как полемист и публицист.

Вернувшись в Киев из Вологодской ссылки (1898–1901), Бердяев сближается с Сергеем Булгаковым, который тогда принадлежал к так называемым легальным марксистам. Вместе они переживают новый духовный кризис — возвращение в лоно церкви. В 1901 году выходит первая книга Бердяева «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. Критический этюд о Н. К. Михайловском».

В 1904 году Бердяев женится на Лидии Юдифовне Трушевой, которая, как и он, участвовала в революционном движении, а затем прониклась идеями православия. Лидия и ее сестра Евгения были самоотверженными ангелами-хранителями Бердяева до последних лет его жизни.

В том же году он переезжает в Петербург, где вступает в кружок Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского, поставивший перед собой задачу сближения интеллигенции и церкви. Знаменитые религиозно-философские собрания, с диспутами богословов и философов, просуществовали недолго и были запрещены, но они сыграли большую роль в деле кристаллизации нового духовного направления, которое осуществило переход «от марксизма к идеализму». Активнейшими участниками этого процесса были Бердяев и Булгаков. Их работа в журналах «Новый путь» и «Вопросы жизни» заложила основы так называемого нового религиозного сознания, для которого были характерны синтез высокой гуманитарной культуры и постановка религиозно-экзистенциальных проблем, от которых открещивалась позитивистская и социалистическая интеллигенция предыдущего поколения. В журнале сотрудничали Д. Мережковский, В. Розанов, Вяч. Иванов, Ф. Сологуб, А Блок, В Брюсов, А. Белый, Л. Шестов, С. Франк, П. Новгородцев, А. Ремизов — цвет литературы и философии «серебряного века».

В 1908 году Бердяев переезжает в Москву и, разумеется, оказывается в центре идейной жизни. Он активно сотрудничает с философами, объединившимися вокруг издательства «Путь» (основанного Е. Трубецким и М. Морозовой) и Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева. Поездки во Францию и Италию расширяют его кругозор.

В 1911 году выходит знаменитая «Философия свободы» — первый опыт построения оригинальной бердяевской философии. Перед самой мировой войной Бердяев завершает вторую свою большую книгу «Смысл творчества. Опыт оправдания человека» (1916). К тому времени Бердяев уже был автором большого числа публицистических работ, собранных в ряд отдельных изданий «Sub specie aeternitatis. Опыты философские, социальные и литературные. 1900–1906» (1907), «Духовный кризис интеллигенции. Статьи по общественной и религиозной психологии. 1907–1909 гг.» (1910) и др., а также публиковался в сборниках «Проблемы идеализма» (1902) и «Вехи» (1909). Все это сделало его одним из самых авторитетных мыслителей серебряного века.

«Смысл творчества. Опыт оправдания человека» — работа, которая принесла Бердяеву известность философа. «Книга эта была написана единым, целостным порывом, почти в состоянии экстаза. Книгу эту я считаю не самым совершенным, но самым вдохновенным своим произведением, в ней впервые нашла себе выражение моя оригинальная философская мысль. В нее вложена моя основная тема». Эта тема — эсхатология, «конец света». Смысл любого творческого акта — не в накоплении культурного потенциала самого по себе, а в приближении «конца», или, точнее, преображения мира. «Творческий акт в своей первоначальной чистоте направлен на новую жизнь, новое бытие, новое небо и новую землю». О новом небе и новой земле речь идет в Апокалипсисе. Вслед за Н. Федоровым, к которому он относился с большим пиететом, Бердяев толкует «Откровение святого Иоанна» как предостережение человечеству: «конец мира» должен обернуться не гибелью его, а восхождением на новую ступень, которую человечество призвано достичь своими усилиями, но по воле Господа.

В годы первой мировой войны Бердяев выступил с серией статей о русском национальном характере, которые затем собрал в книге «Судьба России» (1918). Он говорил об «антиномичности» России: это самая анархичная, самая безгосударственная страна и одновременно самая бюрократическая, обожествляющая государство и его носителей; русские — самый «всемирно-отзывчивый», нешовинистический народ, и одновременно у русских дикие проявления национальной ограниченности. Наконец, — свобода духа; русские вольнолюбивы и чужды мещанской ограниченности, и вместе с тем Россия — «страна неслыханного сервилизма». Из этого круга есть только один выход: раскрытие внутри самой России, в ее духовной глубине мужественного, личного, оформляющего начала, овладение собственной национальной стихией, имманентное пробуждение мужественного светоносного начала. Не надо призывать «варягов», искать себе на стороне вождей, ждать из-за кордона руководящей помощи, только пробуждение национального самосознания спасет Россию.

И еще одна беда России — устремленность к крайнему, предельному. «А путь культуры — средний путь. И для судьбы России самый жизненный вопрос — сумеет ли она себя дисциплинировать для культуры, сохранив все свое своеобразие, всю независимость своего духа». Бердяев мыслит национальными категориями: национальное единство, по его мнению, глубже, прочнее единства партий, классов и всех других преходящих исторических образований. Национальность мистична, таинственна, иррациональна, как и всякое индивидуальное бытие. А индивидуальность, личность для Бердяева главное. Поэтому он отвергает космополитизм.

«Космополитизм и философски, и жизненно не состоятелен, он есть лишь абстракция или утопия, применение отвлеченных категорий к области, где все конкретно. Космополитизм не оправдывает своего наименования, в нем нет ничего космического, ибо и космос, Мир есть конкретная индивидуальность, одна из иерархических ступеней. Образ космоса также отсутствует в космополитическом сознании, как и образ нации… К космической, вселенской жизни человек приобщается через жизнь всех индивидуальных иерархических ступеней, через жизнь национальную… Кто не любит своего народа и кому не мил конкретный образ его, тому не мил и конкретный образ человечества».

Вполне естественно, что Бердяев не мог остаться в стороне от великих и трагических событий 1917 года. Февральская революция инициировала новый всплеск его публицистической деятельности: статьи Бердяева в газете «Русская свобода» — интереснейший документ эволюции интеллигентского сознания в этот период от эйфории к острому разочарованию. Однажды, когда на усмирение народа были брошены войска, философ обратился к солдатам с призывом не стрелять, его послушались.

Бердяев много выступает перед самой пестрой аудиторией, пользуется колоссальным успехом, он — один из организаторов возникшей в 1918 году Вольной Академии Духовной Культуры, а в 1920 году даже становится профессором Московского университета. На Октябрьский переворот он откликнулся статьей «Духи русской революции» в знаменитом сборнике «Из глубины» (1918) и книгой «Философия неравенства. Письма к недругам по социальной философии», написанной в 1918 году, но вышедшей лишь через пять в Берлине.

Эта книга — первая в серии глубоких и мучительных размышлений о крахе освободительного движения в России, размышлений, которые не оставляли Бердяева до самой смерти, приобретая разную окраску. Бердяев не боролся с большевиками, но они боролись с ним. Он вел интенсивную духовную работу, ему мешали. Писал книгу «Смысл истории». Создал «Вольную академию духовной культуры» (зарегистрированную в Моссовете), которая первоначально заседала в квартире философа, а затем — где попало. В 1920 году он был избран профессором МГУ. В том же году был арестован. На Лубянке Бердяева допрашивал сам Дзержинский. Не дожидаясь вопросов, Бердяев прочитал целую лекцию о своих взглядах. Говорил он минут сорок пять. Дзержинский внимательно слушал. Затем приказал своему заместителю освободить Бердяева и доставить домой на автомобиле. В 1922 году его опять арестовали. На этот раз дело обернулось высылкой из страны. Осенью в составе большой группы ученых (не только философов) Бердяев выехал за границу.

В Берлине Бердяев много пишет, выступает, создает с единомышленниками Русский научный институт и становится деканом его отделения. Участвует в создании Религиозно-философской академии. Постепенно он отдаляется от белой эмиграции. Происходит фактический разрыв с ее главным философским авторитетом — П. Б. Струве. Бердяева, по его словам, отталкивала «каменная нераскаянность» эмиграции, ее неспособность извлечь уроки из прошлого. В свою очередь эмигрантская интеллигенция не могла простить Бердяеву попыток найти глубинный смысл в социалистических идеях, сблизить христианские и коммунистические идеалы, очистив последние от лжетолкований и извращений. Важнейшие публикации этого периода: «Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы» (Берлин, 1923) и «Миросозерцание Ф. М. Достоевского» (Прага, 1923).

Неожиданно большой, всеевропейский резонанс вызвала брошюра, которой сам автор не придавал слишком большого значения: «Новое средневековье. Размышление о судьбе России и Европы» (Берлин, 1924). Она сделала Бердяева самым известным представителем нашей философской эмиграции на Западе (Любопытный эпизод в годы фашистской оккупации в Париже Бердяев ждал ареста после первого визита немцев, но все обошлось, по слухам, из-за того, что среди нацистских «бонз» нашелся старый почитатель этой статьи.). Среди знакомств этого времени особенно важной была встреча с Максом Шелером, крупнейшим представителем немецкого философского «авангарда». Берлинский период (1922–1924) закончился переездом в Париж. В Париже продолжалась деятельность в Религиозно-философской академии, которая была туда перенесена.

С 1926 года Бердяев был в течение 14 лет редактором журнала «Путь», объединившего философов-эмигрантов. Он был лояльным, склонным к диалогу редактором, и это позволило журналу выжить, несмотря на атмосферу жестких споров и размежеваний. Бердяев собрал вокруг себя «левые христианские элементы» и боролся с реакционерами, придавая особое значение сражению за умы молодежи.

Дом Бердяева в Кламаре (пригород Парижа) становится своеобразным клубом французской интеллигенции, где собираются блестящие умы: Мунье, Маритен, Марсель, Жид и др. Последователи отмечают большое влияние Бердяева на представителей левой католической молодежи, собравшихся вокруг философа-персоналиста Э. Мунье. Сам Бердяев говорил, что он принес на Запад эсхатологическое чувство судеб истории, сознание кризиса исторического христианства, конфликта личности и мировой гармонии, русскую экзистенциальность мышления и критику рационализма, религиозный анархизм и идеал религии Богочеловечества.

Нельзя сказать, что отношения Бердяева и французской культуры были безоблачными. Французов настораживала страстная категоричность его проповедей, Бердяеву же не нравилась у французов «закупоренность в своем типе культуры». Но в то же время мало кого из русских философов-эмигрантов можно хотя бы сравнить с Бердяевым по глубине воздействия на довоенную европейскую культуру.

Годы войны Бердяев провел в оккупированной Франции, ненавидел захватчиков, но активного участия в Сопротивлении не принимал. Остро переживал судьбу России, радовался ее победе над Гитлером. Одно время намеревался вернуться на родину, но разгул сталинизма отпугнул его. Тяжелое впечатление произвела на него история с Ахматовой и Зощенко.

В 1947 году Кембриджский университет, отвергнув кандидатуры К Барта и Л. Маритена, удостоил Бердяева степени почетного доктора. До него такой чести из русских удостоились только И. Тургенев и П. Чайковский. Через год Бердяева не стало. Незадолго до кончины он писал: «Я очень известен в Европе и Америке, даже в Азии и Австралии, переведен на много языков, обо мне много писали. Есть только одна страна, в которой меня почти не знают, — это моя родина. Это один из показателей перерыва традиции русской культуры. После пережитой революции вернулись к русской литературе, и это факт огромной важности. Но к русской мысли еще не вернулись…». Из важнейших публикаций 1930-х — 1940-х годов надо отметить любимую книгу Бердяева «О назначении человека. Опыт парадоксальной этики» (Париж, 1931) и «Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективация» (Париж, 1947). Последние многочисленные публикации у нас работ Бердяева, издания его коллег по эмиграции — свидетельство возвращения страны к прерванной философской традиции.

Умер Бердяев 23 марта 1948 года.

Бердяев — один из последних самостоятельных мыслителей. Написал он много (453 работы, не считая переводов на другие языки). Вступительный раздел в одной из поздних своих работ он назвал — «О противоречиях в моей мысли». Есть философы — создатели систем, которым они сохраняют верность как своим избранницам. «Я никогда не был философом академического типа… Моя мысль всегда принадлежала к типу философии экзистенциальной… Экзистенциальность же противоречива. Личность есть неизменность в изменении… Философ совершает измену, если меняются основные темы его философствования, основные мотивы его мышления, основоположная установка ценностей».

В одной из последних своих работ Бердяев писал: «Я определяю свою философию как философию субъекта, философию духа, философию свободы, философию дуалистически-плюралистическую, философию творчески-динамическую, философию персоналистическую, философию эсхатологическую».

Духовность человека — свидетельство бытия Бога. Свое доказательство бытия Божия Бердяев именует антропологическим. Как и немецкие мистики, он не видит Бога вне человека. Бог — не абсолютный монарх, не первопричина мира; понятие детерминизма, как и другие понятия, к Богу не приложимы, Бог существует «инкогнито». Только наличие духа в человеке говорит о том, что Бог есть, ибо он смысл и истина жизни.

Бог — не творец мира, до Бога была некая «Бездонность», первичная свобода. Свобода, по Бердяеву, первична и… трагична. Свобода есть основное условие нравственной жизни, не только свобода добра, но и свобода зла. Без свободы зла нет нравственной жизни. Это делает нравственную жизнь трагической. Смысл зла — испытание свободы.

Учитывая различные концепции свободы, Бердяев говорит о трех ее видах. Помимо первичной, формальной свободы «по ту сторону добра и зла», есть два варианта содержательной свободы, один — творить зло («дьявольская свобода»), другой — творить добро («высшая», божественная свобода). Любовь есть содержание такой свободы. Когда Бердяева называли «пленником свободы», речь шла именно о втором ее варианте. Направление подвига — преодоление смерти. Философская идея естественного бессмертия, выводимая из субстанциальности души, бесплодна. Ибо она проходит мимо трагизма смерти. Бессмертие должно быть завоевано. Борьба со смертью во имя вечной жизни есть основная задача человека.

Основной принцип этики может быть сформулирован следующим образом: поступай так, чтобы всюду во всем и в отношении ко всему утверждать вечную и бессмертную жизнь, побеждать смерть. Так, перефразируя категорический императив Канта, формулирует Бердяев центральную идею русской философии — идею смысла жизни. Бердяев — противник революции. Всякая революция — беда, смута, неудача. Удачных революций не бывает. Ответственность за революцию несут и те, кто ее совершил, и те, кто ее допустил. Успех революции и ее подавление одинаковы по последствиям: упадок хозяйства и одичание нравов. В стихии революции нет места для личности, в ней господствуют начала безличные, это стихийное бедствие, как эпидемия и пожар.

Каким он видит будущее России? Возврата к старому нет и быть не может. Невозможен для России и «западный» вариант. «Не может хотеть русский человек, чтобы на место коммунизма пришел европейский буржуа». Между тем именно коммунисты толкают страну к буржуазному образу жизни. Страшно именно то, что в коммунистической революции Россия впервые делается буржуазной, мещанской страной. Ловкие, беззастенчивые и энергичные дельцы мира сего выдвинулись и заявили свои права быть господами. В России появился новый антропологический тип. Дети этих молодых людей будут вполне солидными буржуа. Эти люди свергнут коммунистическое господство, и дело может «обернуться русским фашизмом».

К социализму и демократии Бердяев относился резко отрицательно. Социализм — буржуазная идея. Для социалистов, как и для буржуа, характерен культ собственности. Социализм завершает дело, начатое демократией, дело окончательной рационализации человеческой жизни. Это принудительное, безличное братство, лжесоборность, сатанократия. Социализм — освобождение не труда, а освобождение от труда. Между тем надо увеличивать производство, а не заниматься перераспределением произведенного богатства, — эту мысль Бердяев отстаивал в своей статье, опубликованной в сборнике «Вехи».

Критикуя социализм, Бердяев не выступает сторонником капитализма. На страницах «Философии неравенства» появляется термин — «хозяйственный универсализм». Последний одинаково должен быть противоположен «и капитализму, и социализму». Хозяйство должно развиваться только как иерархическая система; одухотворенное отношение к земле, любовь к ней и орудиям труда возможны только при индивидуальной собственности. Необходимо стремиться к синтезу аристократического принципа личности и социалистического принципа справедливости, братского сотрудничества людей.

В 1939 году («О рабстве и свободе человека») Бердяев вспомнил о своих ранних убеждениях: «Круг моей мысли в социальной философии замкнулся. Я вернулся к той правде социализма, которую исповедовал в юности, но на почве идей и верований, выношенных в течение всей моей жизни. Я называю это социализмом персоналистическим, который радикально отличается от преобладающей метафизики социализма, основанного на примате общества над личностью».

Бердяев смолоду увлекался Достоевским. Он публиковал статьи о своем «духовном отце», в годы революции в ВАДК вел семинар по Достоевскому, а в 1923 году в Праге выпустил итоговую работу «Миросозерцание Достоевского». Для Бердяева Достоевский — «не только великий художник, но великий философ». Он — гениальный диалектик, «величайший русский метафизик». Все в нем огненно и динамично, все в движении, в противоречиях и борьбе.

Значительное место в философском наследии Бердяева занимают проблемы отечественной культуры, изложенные в книге «Русская идея», а также в ряде монографий, посвященных выдающимся русским умам (Хомякову, Леонтьеву, Достоевскому). Плоть от плоти русской судьбы, он не мог не интересоваться своей духовной родословной. Историю русской идеи, поборником которой он себя видел, Бердяев начинает с древности.

В русской религиозности всегда был виден эсхатологический элемент, а это — родная стихия Бердяева. Русская антиномичность проявилась в противостоянии двух мыслителей — Нил Сорский и Иосиф Волоцкий. «Нил Сорский — предшественник вольнолюбивого течения русской интеллигенции. Иосиф Волоцкий — роковая фигура не только в истории православия, но и в истории русского царства… Вместе с Иоанном Грозным его следует считать главным обоснователем русского самодержавия».

Раскол лишь выявил те тенденции, которые существовали задолго до этого. В основу раскола легло сомнение в том, что русское царство истинно православное. Раскольники почуяли измену в церкви и государстве, идея богооставленности царства была главным мотивом раскола. Уже в Алексее Михайловиче видели слугу антихриста. Что касается Петра Первого, то этот «большевик на троне» воспринимался в народе как антихрист собственной персоной.

Бердяев тонко подметил характерную черту русского Просвещения «В России нравственный элемент всегда преобладал над интеллектуальным. Это относится и к последующему периоду. Нравственными поисками отмечена деятельность масонов (Новиков), мистиков из окружения Александра I, вольнолюбивого русского офицерства, вынесшего из Европы идеи всеобщего братства и так неудачно попытавшегося его осуществить в декабре 1825 года. Великие русские писатели XIX века будут творить не от радостного творческого избытка, а от жажды спасения народа, человечества и всего мира».

5. Н. А. Бердяев

Оригинальные политико-правовые воззрения развивал Николай Александрович Бердяев (1874—1948), один из крупнейших философов и религиозных мыслителей России. Его взгляды об обществе, государстве и праве изложены в таких произведениях, как «Новое религиозное сознание и общественность» (1907), «Философия неравенства» (1918, изд. 1923), «О назначении человека», «О рабстве и свободе человека» (1939), «Царство Духа и царство Кесаря» (1947) и др.

В центре всего его творчества, включая анализ права и государства, стоит проблема свободы. Себя он называл «сыном свободы» и подчеркивал: «Я основал свое дело на свободе».

Вся социальная проблематика, в том числе и вопросы права и государства, освещается Бердяевым с позиций разработанной им оригинальной философской концепции христианского персонализма. Отмечая экзистенциалистский и эсхатологический характер своей философии, Бердяев писал: «Я верю лишь в метод экзистенционально-антропоцентрический и духовно-религиозный».

К этим взглядам Бердяев пришел не сразу. В молодые годы он находился под влиянием марксизма и за пропаганду социализма был сослан в Вологодскую губернию. Затем он перешел на религиозные позиции и стал одним из активных участников (вместе с Мережковским, Розановым и др.) русского общественно-религиозного движения начала XX в. Но и после отхода от марксизма (ортодоксальным марксистом, материалистом и сторонником «марксизма тоталитарного» он никогда не был) Бердяев продолжал признавать «правду социализма» в своей христианско-персоналистской трактовке. Этих позиций он придерживался и в эмиграции после высылки его из страны в 1922 г. вместе с большой группой деятелей русской культуры.

Оценивая свой подход к социальным проблемам, Бердяев писал: «Основное противоречие моего мнения о социальной жизни связано с совмещением во мне двух элементов — аристократического понимания личности, свободы и творчества и социалистического требования утверждения достоинства каждого человека, самого последнего из людей и обеспечение его права на жизнь. Это есть также столкновения влюбленности в высший мир, в высоту и жалости к низинному миру, к миру страдающему. Это противоречие вечное. Мне одинаково близки Ницше и Лев Толстой. Я очень ценю К. Маркса, но также Ж. де Местра и К. Леонтьева, мне близок и мною любим Я. Бёме, но также близок Кант. Когда уравнительная тирания оскорбляет мое понимание достоинства личности, мою любовь к свободе и творчеству, я восстаю против нее и готов в крайней форме выразить свое восстание. Но когда защитники социального неравенства бесстыдно защищают свои привилегии, когда капитализм угнетает трудящиеся массы, превращая человека в вещь, я также восстаю. В обоих случаях я отрицаю основы современного мира».

В своем персоналистическом учении о свободе человека Бердяев отличает личность от индивида. Индивид есть категория натуралистическая, биологическая, социологическая, несвободная, а личность — категория духовная, свободная. Именно в качестве личности человек есть микрокосмос, универсум, а не часть или атом какого-то внешнего целого (космоса, общества, государства и т. д.). «Личность, — подчеркивал Бердяев, — есть свобода и независимость человека в отношении к природе, к обществу, к государству, но она не только не есть эгоистическое самоутверждение, а как раз наоборот. Персонализм не означает, подобно индивидуализму, эгоцентрической изоляции. Личность в человеке есть его независимость по отношению к материальному миру, который есть материал для работы духа. И вместе с тем личность есть универсум, она наполняется универсальным содержанием».

Личность — самоценность и самоцель, идеал человека, категория аксиологическая, ценная своими самобытными, творческими актами. Если индивид в своем поведении более детерминирован внешними условиями и «больше подчинен общеобязательному закону», то «личность иррациональна», она «должна быть исключением, никакой закон не применим к ней».

У человека есть два пути выхода из своей замкнутости. Первый путь, путь объективации, т. е. выход в посюсторонний мир, в царство Кесаря, в реальность общества и государства с их общеобязательными формами, нормами, институтами и т. д., — это потеря личности, отчуждение человеческой природы, выброс человека в объективный мир зла, несвободы, несправедливости и рабства — рабства человека у бытия, у Бога, у природы, у цивилизации, у общества, у государства, у собственности и денег, у коллективизма, национализма и войны.

Второй, духовный путь, т. е. реализация личности в человеке, это путь самоопределения, постоянного трансцендирования, перехода к транссубъективному (духовному, но не объективному) миру — к жизни в свободе, к экзистенциальной встрече с Богом, с другими личностями, с внутренним существованием мира, к экзистенциальному общению и коммюнотарной общности (противоположной объективному обществу). И Бог — это не некая объективная реальность вне и над человеческой личностью, не объективация универсальной идеи (все объективное — зло и бездуховно), а существует как личность в экзистенциальной встрече с ним человеческой личности. Разного рода сверхличные, коллективные личности (общество, государство и т. д.) — это, по Бердяеву, иллюзия, порождение объективации и отчуждения человеческой природы. «Объективных личностей нет, — подчеркивает он, — есть лишь субъективные личности. И в каком-то смысле собака и кошка более личности, более наследуют вечную жизнь, чем нация, общество, государство, мировое целое».

Обосновывая свою концепцию антииерархического персонализма, Бердяев отвергает различные формы иерархического персонализма, согласно которому иерархически организованное целое состоит из личностей разных иерархических ступеней, причем каждая личность подчинена высшей ступени, входит в нее в качестве подчиненного органа или части. Антиперсоналистический характер, по его оценке, носят также дионисизм, теософия, антропософия, коммунизм, фашизм, связанный с капиталистическим строем либерализм, да и все другие концепции (монархические, демократические и т. д.) общественно-государственной жизни в этом объективном, обезличенном мире.

Объективный, исторически данный мир рабства и несвободы (общество, государство, закон и т. д.) — это царство Кесаря, которому принципиально противостоит сверхисторическое царство Духа и свободы человека. Мучительный разрыв и раздвоение человека (в качестве индивида и в качестве личности) между этими двумя мирами «найдут себе разрешение в новой мистике, которая глубже религии и должна объединить религии. Это вместе с тем будет победа над ложными формами социальной мистики, победа царства Духа над царством Кесаря». Подобный мистический выход к свободе (благодаря обосновываемой Бердяевым сверхисторической пророческой, мессианской, эсхатологической мистике) должен быть обращен к миру и людям и стать методом и средством очищения мира для его продвижения к новой духовности и свободе.

Бердяев остро критикует царство Кесаря (государственность прошлого и современности) за подавление свободы, за насильственный способ правления людьми, за авторитаризм и тоталитаризм. Эту критику он распространяет и на теократии прошлого, которые тоже относятся им к царству Кесаря. Отрицательно относится он и к идее «христианского государства», поскольку и оно неизбежно будет царством безличной объективации и выродится в папоцезаризм или в цезарепапизм.

В противовес всякой государственности он призывает перейти к общинной жизни и федерации общин. Такую общинность он именует коммюнотарностью (от франц. commune — община), которая — в отличие от обезличенного и авторитарно-государственного типа отношений и соответствующего типа коллективизма — «означает непосредственное отношение человека к человеку через Бога как внутреннее начало жизни». Подобную религиозную коммюнотарность Бердяев характеризует как соборность и утверждает, что «соборность-коммюнотарность не может означать никакого авторитета, она всегда предлагает свободу».

Эта соборность-коммюнотарность призвана, согласно бердяевской идее «христианского социализма», содействовать реализации «религиозной правды социализма» — «необходимости победить эксплуатацию труда» и трудящихся, становлению духовно нового человека. Вместе с тем подобная соборность — это «борьба за большую социальную справедливость» в самом царстве Кесаря, от которого человек не может просто отвернуться и уйти, поскольку окончательная победа царства Духа, по словам Бердяева, предполагает изменение структуры человеческого сознания и преодоление мира объективации, т. е. мыслится лишь эсхатологически.

Таким образом, хотя в посюстороннем мире, по Бердяеву, нет и не может быть подлинной свободы и справедливости, однако, несмотря ни на что, каждый человек по своей духовной природе призван стать личностью и бороться за расширение и утверждение в этом царстве Кесаря возможно большей свободы и справедливости, приближая тем самым царство Духа.

Важное место в бердяевской трактовке вопросов права и государства занимает положение об абсолютных и неотчуждаемых правах человека, которые, согласно Бердяеву, являются духовными, а не естественными, идут от Бога, а не от природы, общества или государства. «От Бога идет лишь свобода, а не власть». Государство же, по его мнению, было создано в этом грешном мире актом насилия, и оно лишь терпимо Богом. В силу своего небожественного происхождения и нехристианской сущности государство (царство Кесаря) находится в трагическом конфликте и борьбе с личностью, свободой, царством Духа. Трагизм этот состоит в том, что, с одной стороны, личность не может в этом грешном и злом мире объективации жить без государства и поэтому признает его некоторую ценность и готова действовать в нем, неся жертвы, а с другой — личность неизбежно восстает против государства, этого «холодного чудовища», которое давит всякое личное существование.

В иерархии ценностей ценность личности выше ценности государства: личность принадлежит вечности, несет в себе образ и подобие Бога, идет к Царству Божьему и может войти в него, а государство лишено всего Божественного и принадлежит времени и никогда не войдет в Царство Божье. И хотя личность и государство пребывают в различных кругах бытия, но эти круги «соприкасаются в небольшом отрезке». Речь идет о столкновении свободы и власти: поскольку свобода — это прежде всего свобода личности, личность выступает как отрицание (и, следовательно, как рубеж, граница) всякой несвободы, всякой внешней, объективной власти, как «граница власти природы, власти государства, власти общества».

В таком столкновении, по Бердяеву, друг другу противостоят абсолютные неотчуждаемые права человека и суверенитет государства или любой другой власти. Данную коллизию он решает в пользу верховенства личности и ее неотчуждаемых прав с позиций всеобщего и последовательного отрицания суверенитета любой власти в этом мире. «Никакой суверенитет земной власти, — подчеркивает Бердяев, — не может быть примирим с христианством: ни суверенитет монарха, ни суверенитет народа, ни суверенитет класса. Единственный примиримый с христианством принцип есть утверждение неотъемлемых прав человека. Но с этим неохотно примиряется государство. И сам принцип прав человека был искажен, он не означал прав духа против произвола кесаря и означал не столько права человека как духовного существа, сколько права гражданина, т. е. существа частичного».

Неотчуждаемые права человека выступают в трактовке Бердяева как форма выражения и существования в земном мире (царстве Кесаря) личной свободы, т. е. трансцендентного (и божественного) феномена из царства Духа.

Любое государство, если оно не имеет тоталитарных претензий, должно лишь признать свободу человеческой личности, которая изначально принадлежит человеку как духовному существу, а не дана ему какой-то внешней властью. «Эта основная истина о свободе, — отмечает Бердяев, — находила свое отражение в учении о естественном праве, о правах человека, не зависящих от государства, о свободе не только как свободе в обществе, но и свободе от общества, безграничного в своих притязаниях. Бенжамен Констан видел в этом отличие понимания свободы в христианский период истории от понимания ее в античном греко-римском мире». В этой связи Бердяев ссылается и на средневековое христианское сознание, которое, опираясь на абсолютное, божественное по своему происхождению, значение естественного права, не признавало безусловного подчинения подданных власти, допускало сопротивление тиранической власти и даже тираноубийство. «Средневековье, — отмечает он, — признавало в ряде христианских теологов, философов и юристов врожденные и неотъемлемые права индивидуума… В этом средневековое сознание стояло выше современного. Но сознание это было противоречивым. Признавалась смертная казнь еретиков. Рабство считалось последствием греха вместо того, чтобы считать его грехом».

Также и французская Декларация прав человека и гражданина, отмечает Бердяев, есть изъявление воли Бога: «Декларация прав Бога и декларация прав человека есть одна и та же декларация». «В действительности, — подчеркивает он, — неотъемлемые права человека, устанавливающие границы власти общества над человеком, определяются не природой, а духом. Это духовные права, а не естественные права, природа никаких прав не устанавливает… Такую же ошибку делали, когда совершали революцию во имя природы; ее можно делать только во имя духа, природа же, т. е. присущий человеку инстинкт, создала лишь новые формы рабства».

Под правом в философии Бердяева, таким образом, имеются в виду лишь духовные неотчуждаемые права человека — «субъективные права человеческой личности»: свобода духа, свобода совести, свобода мысли и слова. Эти неотчуждаемые субъективные права и свободы он называет также «идеальным правом».

Отношение Бердяева к позитивному праву столь же негативное, как и к государству. «Государство, — подчеркивал он, — стоит под знаком закона, а не благодати». Поэтому закон так же греховен, как и власть. В конфликте между реальной силой и требованиями «идеального права» (неотчуждаемых прав человека) государство всегда решает и действует с позиции реальной силы. Выражением этого силового начала является «принуждающий закон» государства, который характеризуется Бердяевым как «противоположение свободе». Позитивное право («принуждающий закон») трактуется им как орган и орудие государства, как фактическое выражение его неограниченной власти; оно «есть слишком часто ложь и обман — это законность, полезная для некоторых человеческих существ, но далекая и противная закону Божьему».

Противопоставляя государству и его закону «идеальное право», Бердяев писал: «Право есть свобода, государство — насилие, право — голос Божий в личности, государство — безлично и безбожно». Под «безличностью государства и закона» при этом он имеет в виду их абстрактно-всеобщий характер: «Государство не знает тайны индивидуального, оно знает лишь общее и отвлеченное. И личность для него есть общее… Государство еще может признать отвлеченное субъективное право человека и гражданина, да и то неохотно, но никогда не признает индивидуальных, неповторимых, единичных, качественно своеобразных прав отдельной личности с ее индивидуальной судьбой».

Эти и аналогичные негативные суждения Бердяева о государстве и законе свидетельствуют о том, что он неосновательно критикует их за то, что составляет их сущностное своеобразие и вместе с тем их величайшую ценность — абстрактно-всеобщий принцип формального равенства, равное отношение ко всем людям, абстрагированное от их различий и т. д. Ведь только благодаря этому, собственно говоря, и возможна в этом мире свобода людей — свобода в форме правового закона, признаваемая, утверждаемая и защищаемая правовым государством. Что же касается неповторимых единичных прав отдельных лиц, за игнорирование которых Бердяев критикует государство и закон, то очевидно, что речь идет, юридически говоря, об индивидуальных привилегиях (в духе аристократического отрицания формально-правового равенства).

Оправдывая свои экзистенциалистские представления о свободе, Бердяев замечает, что разделяемое и защищаемое им «героическое понимание свободы противоположно старому либеральному пониманию свободы». Но это «героическое понимание свободы» отрицает всеобщность права, правовое равенство, правовую справедливость и в целом правовую (и государственно-правовую) форму свободы. Так, он утверждает, что «свобода скорее аристократична, чем демократична», и в этом русле (в стиле Ницше, хотя и с иных позиций) атакует равенство и восхваляет неравенство, видимо путая правовое равенство с антиправовой уравниловкой. «Неравенство, — писал он в «Философии неравенства» — есть условие развития культуры. Это — аксиома… И в Царстве Божьем будет неравенство. С неравенством связано всякое бытие… И во имя свободы творчества, во имя цвета жизни, во имя высших качеств должно быть оправдано неравенство».

В подобных суждениях упускается из виду, что правовая (государственно-правовая) форма равенства, свободы и справедливости, абстрагируясь (но не отрицая) от фактических различий, не только не отрицает, но, напротив, с необходимостью предполагает и защищает неравенство в правомерно приобретенных субъективных правах фактически различных лиц. Но подход Бердяева направлен на отрицание именно правового (формального) равенства и соответствующих правовых форм свободы и справедливости. «Свобода есть что-то гораздо более изначальное, чем справедливость. Прежде всего справедливость-юстиция есть совсем не христианская идея, это идея за- конническая и безблагодатная. Христианство явило не идею справедливости, а идею правды. Чудное русское слово «правда», которое не имеет соответствующего выражения на других языках. Насильственное осуществление правды-справедливости во что бы то ни стало может быть очень неблагоприятно для свободы, как и утверждение формальной свободы может порождать величайшие несправедливости».

В явном расхождении (и внутреннем противоречии) со смыслом своего негативного подхода к государству и закону (позитивному праву) Бердяев все же вынужденно признает их весьма ограниченное положительное значение — «положительную миссию в греховном, природном мире». По аналогии с «минимумом нравственности» в правовом учении В. С. Соловьева Бердяев замечает, что государство поддерживает «минимум добра и справедливости», но не в силу любви к добру, которая ему чужда, а потому, что без такого минимума добра и справедливости наступит хаос, угрожающий силе и устойчивости государства.

В этом плане он признает преимущества правового государства по сравнению с абсолютистским государством (самодержавным, демократическим или социалистическим), которое выступает как источник права и суверенная власть, санкционирующая и распределяющая права. Отвергая подобный «государственный позитивизм», Бердяев отмечает достоинства учений о правовом государстве, признающих «абсолютность права и относительность государства: право имеет своим источником не то или иное положительное государство, а трансцендентную природу личности, волю сверхчеловеческую. Не право нуждается в санкции государства, а государство должно быть санкционировано, судимо правом, подчинено праву, растворено в праве». Однако трансцендентный смысл свободы и неотчуждаемых прав в учении Бердяева и его в принципе отрицательное отношение к объективному миру общества, государства и закона девальвируют значение и правового государства. «Правовое государство, — замечает он, — вещь очень относительная… Права и свободы человека безмерно глубже, чем, например, всеобщее избирательное право, парламентский строй и т. п., в них есть священная основа».

С такими же принципиальными оговорками он признает, что «и сам принуждающий закон может быть охранением свободы от человеческого произвола».

Так, при рассмотрении конфликта благодати и закона (по природе своей неблагодатного, согласно Бердяеву) он отмечает, что общество не может жить исключительно по благодати и в связи с этим признает положительное значение закона для социальной жизни особенно там, где личность подвергается насилию и ее права нарушаются. «И мы, — пишет Бердяев, — стоим перед следующим парадоксом: закон не знает живой, конкретной, индивидуально неповторимой личности, не проникает в ее интимную жизнь, но закон охраняет эту личность от посягательства и насилия со стороны других личностей, охраняет независимо от того, каково направление и духовное состояние других личностей. В этом великая и вечная правда закона, правда права. И христианство должно признать эту правду… Нельзя отменить закон и ждать осуществления любви». В этом же контексте он верно отмечает, что этика искупления, занявшая место закона, становится насильственной и отрицает свободу. Во избежание такой подмены он допускает сосуществование высшего порядка благодати и земного порядка закона. «Два порядка, — замечает он, — сосуществуют. И всегда благодатный порядок есть порядок преображающий и просветляющий, а не насилующий. Высший образ этики закона есть право».

Однако подобные суждения Бердяева об отдельных позитивных аспектах государства и закона и возможностях согласования требований права с государством и законом не получили у него последовательной концептуальной разработки и по существу находятся в противоречии с основными принципами и положениями его религиозно-философского учения о свободе. «Священная основа» права из-за своей нестыкуемости с посюсторонним грешным миром не становится и в принципе не может стать (в рамках бердяевского христианского персонализма) реальной основой для земного государства и закона, их совершенствования и развития.

Восхваляемая Бердяевым правда христианского персонализма (в том числе — свободы личности и ее неотчуждаемых прав), с пророческой бескомпромиссностью отрицающая земной мир зла, в ее негативном отношении к государству и его закону (позитивному праву) во многих аспектах трудно отличима от анархизма.

Бердяев постоянно открещивался от такого толкования его позиции и подчеркивал, что «отвержение государства как зла и неправды не есть отрицание всякой системы управления, всякой общественной организации и гармонизации жизни во имя положительных начал». Но то же самое может сказать и любой другой идеолог анархизма. Тем более, что и сам Бердяев, наряду со злом анархии, прямо признавал и правду анархизма: «В анархизме есть доля правды. Анархизм совершенно не применим к нашему грешному миру, который подлежит закону, и анархическая утопия есть ложь и прельщение. Но совершенную жизнь, Царство Божье можно мыслить лишь анархически, что и есть апофатическое мышление о Царстве Божьем, единственное истинное, в котором устраняется всякое сходство с царством кесаря, с царством этого мира и достигается отрешенность».

Но это апофатическое (отрицательное) религиозно-философское мышление применительно к объективному миру (государству, закону и т. д.) как раз и означает его религиозно-философское отрицание, т. е. религиозный анархизм и его обоснование. И если, отступая от этого, Бердяев все же признает в социально-прагматической плоскости (в виде вынужденной уступки злому и грешному миру) определенную необходимость им же философски отвергаемых феноменов объективного мира, то это, как минимум, свидетельствует о непоследовательности его взглядов и противоречиях между его философской (и философско-правовой) концепцией христианского персонализма и его же прагматическими суждениями о государстве и законе.

Вместе с тем не вызывает никаких сомнений, что настойчивая проповедь Бердяевым идей свободы и неотчуждаемых прав человека, его радикальная критика всех форм гнета, насилия, авторитаризма и тоталитаризма стали существенным духовным вкладом в дело борьбы за утверждение идей гуманизма, прав и свобод личности в реальной действительности нашего несовершенного мира. И сегодня можно сказать, что Бердяев не только «сын свободы», как он сам себя называл, но и один из ее бескомпромиссных идеологов.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >