Библия о смерти человека

37. Что говорит Библия о смерти?

Есть в книги Екклезиаста удивительные слова: «Имя лучше хорошего масла, и день смерти лучше дня его рождения» (7:1). Екклезиаста, конечно, трудно назвать оптимистом, но это, кажется, слишком мрачно даже для него. В каком же это смысле следует понимать? По-видимому, речь здесь идет вот о чем. Новорожденный ребенок, словно драгоценное масло, существует пока только телесно и еще не имеет имени. Его потенциал, как и благовоние, может быть потрачен – или растрачен? – на очень разные цели, и может очень быстро улетучиться, как и аромат драгоценного масла. Но если в течение жизни человек приобретет себе доброе имя, в день смерти оно остается за ним навсегда.

Такое понимание присутствует и в традиционных толкованиях. Вот что пишут по этому поводу авторы талмудических трактатов «Шемот Рабба» и «Когелет Раба»: «Когда рождается человек, все радуются; когда он умирает, все плачут… Это подобно тому, как один корабль покидал гавань, а другой входил в нее. Уходящему кораблю радовались, а входящему никто не радовался. Там был один умный человек, и он сказал людям: “Я вижу, вы все перепутали. Нет причин радоваться уходящему кораблю, ибо никто и не знает, какова будет его участь, какие моря и бури встретит он на своем пути; но тому, кто возвращается в гавань, всем следует радоваться, так как он прибыл благополучно”.

Подобным образом, когда человек умирает, всем следовало бы радоваться и благодарить, что он покинул этот мир с добрым именем».

Раввинам вторит христианский богослов и переводчик, блаженный Иероним Стридонский: «“И день смерти лучше дня рождения” – это означает либо то, что лучше уйти из этого мира и избежать его страданий и ненадежной жизни, чем, войдя в этот мир, терпеливо сносить все эти тяготы, ведь когда мы умираем, наши дела известны, а когда рождаемся – неизвестны; либо же то, что рождение привязывает свободу души к телу, а смерть освобождает ее».

Современный читатель, который верит в бессмертие души, после некоторых размышлений, наверное, согласится с таким выводом: ведь смерть он понимает как рождение в вечную жизнь, где праведник (или прощеный грешник) сможет, наконец, обрести всё то, чего ему не хватало в жизни временной. Но по-настоящему удивительными нам покажутся эти слова, если мы задумаемся: они были сказаны в обществе, где мало кто думал о загробном блаженстве.

В Ветхом Завете мы найдем только две ссылки, причем обе спорные и сомнительные, в которых можно при желании разглядеть указание на что-то хорошее за гробом. Одна – Притч 14:32. Синодальный перевод гласит: «За зло свое нечестивый будет отвергнут, а праведный и при смерти своей имеет надежду». Казалось бы, всё вполне ясно, но… современные ученые полагают, что это все-таки исправление писцов последующих времен, а изначально в тексте вместо слов «при смерти» стояло «в своей непорочности (имеет надежду)», то есть еще при жизни обретает благо. В еврейском тексте, вероятно две буквы поменялись местами и смысл переменился, такое порой происходит при переписывании рукописей – да и греческий текст, Септуагинта, здесь как раз говорит о праведности, а не о смерти.

Другое место – в книге Иова (19:25–26). Синодальный перевод и здесь вполне оптимистичен: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию, и я во плоти моей узрю Бога». Но на самом деле оригинал здесь полно неясностей; достаточно сказать, что там стоит не «во плоти», а буквально «из плоти» или «вне плоти», и, по всей видимости, это значит, что плоти у Иова больше уже не будет. В моем переводе это место звучит так: «Я же знаю, что жив мой Заступник, Он – Последний – встанет над прахом! Даже когда спадет с меня кожа, лишаясь плоти, я увижу Бога».

Но даже если оба этих места действительно говорят о благой участи за гробом, никаких других им подобным мы просто не найдем. Но мы найдем в тех же Притчах, у того же Иова множество упоминаний смерти как страшного, окончательного, положенного всем нам предела, за которым не будет уже ни света, ни радости, ни спасения. Тот же Иов говорит: «Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает: так человек ляжет и не встанет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего… Теснишь его до конца, и он уходит; изменяешь ему лице и отсылаешь его. В чести ли дети его – он не знает, унижены ли – он не замечает; но плоть его на нем болит, и душа его в нем страдает» (14:11–12, 20–22).

И все-таки в этой же книге мы встречаем удивительное, дерзновенное, пророческое слово о Шеоле – мире мертвых. На мой взгляд, эти строки стоят ближе к Голгофе и воскресению, чем всё остальное в Ветхом Завете. Я позволю себе процитировать их в собственном переводе:

Я тоскую по Шеолу, как по дому, и во тьме себе ложе готовлю,

я гроб зову своим отцом,

а червя – матерью и сестрой. Где же она, моя надежда?

Надежду мою – кто видел? Сойдет ли она к вратам Шеола?

Ляжет ли вместе со мной в землю? (17:13–16)

Да, сойдет, да, ляжет – готовы крикнуть мы Иову с высоты Нового Завета, но он-то об этом еще ничего не знает. Он готовится сойти туда безвозвратно, не ожидая там для себя ничего хорошего. Он умер «старцем, насытившись жизнью», он видел своих правнуков, и примерно то же самое говорится о других праведниках, но это только подчеркивает основную мысль Ветхого Завета: всё хорошее бывает здесь и сейчас, не жди никакого блага там. С одной стороны, до Голгофы, до искупления грехов всего человечества и в самом деле невозможно было говорить о рае. А с другой – может быть, так Господь приучал израильтян к верности Богу не ради загробных наград, а ради самой жизни с Богом уже здесь и сейчас?

Итак, для человека Ветхого Завета всё ценное и важное в жизни происходило здесь, на земле; но человек времен Нового Завета уже знал, что за гробом ему предстоит дать отчет в земной жизни и что дальнейшая его судьба будет зависеть от этого суда. Люди верили, что воскреснут «в последний день», когда завершится земная история и начнется что-то новое, непонятное, но прекрасное, о чем говорили пророки.

Христианство — религия смерти?

01.04.2015 6454 просмотра Дарья Косинцева
«Христианство – религия смерти» – думаю, вы такое уже где-то слышали. Ну то есть это такая мертвящая идеология, которая только про то, как здорово за гробом и как плохо и греховно сейчас. Идеология, которая ненавидит и отвергает реальную жизнь: с радостями, цветами и танцами. Унылая мрачная идеология умерщвления плоти, чтобы плоть поскорее загнулась уже и перешла бы в мир иной.

В противоположность «религии смерти» приводится, конечно, мясистый и радостный материализм, который всеми руками за праздник жизни. И который сейчас, ко всеобщему счастью, доминирует над мрачной средневековой религией смерти.
Вроде бы хорошая такая схема. Но вот сидишь и думаешь: почему же год от года продажи антидепрессантов всё растут? Люди живут хорошо, сыто, свободно, никто их не заставляется молиться, поститься и умерщвлять плоть. А им почему-то неспокойно. (Помню, когда-то тоже баловалась новопасситом в борьбе с тревогой. Со временем, наверно, перешла бы на что потяжелее.)
И вот я вспоминаю, как я, вся из себя, естественно, атеистка, вдруг столкнулась с мыслью о смерти. И дело было даже не в страхе смерти как таковом, а в том, как бессмысленна на этом фоне и вся моя жизнь. Одинаковая для всех неизбежная смерть делала убогими все попытки что-то сделать в этой жизни. Выделиться, оставить что-то для потомков? Что за пафосные глупости? Наслаждаться всеми радостями жизни, пока жив, – хорошая идея, но как, простите, на это время ампутировать ту часть мозга, которая помнит о смерти? Трястись каждый день над своим тельцем, бояться потерять тот жалкий кусочек бытия, который у тебя есть здесь и сейчас? Идти на всё, чтобы спасти свою шкуру и набить пузо, так, что ли? Вместо радостей гедониста получался какой-то пир во время чумы. То есть смерть вдруг бросила на мою жизнь бесконечно длинную тень, и жизнь показалась мне какой-то унылой репетицией смерти. Мой «страх смерти» не был острым – как боятся больших собак, когда проходят мимо. Это был какой-то тошнотворный давящий страх школьника: как боишься, что мама неизбежно заметит тройку в дневнике, и всё ждешь, ждешь мучительно этого момента. Как стоишь на краю обрыва, и так тошнотворно страшно, что хочется прямо сейчас шагнуть вниз.
От этого гадкого чувства меня спасло христианство. «Тень смерти» сползла с моей жизни. Жизнь перестала быть бесконечной чередой смены биоматериала, моя никчемная нематериальная личность обрела смысл жизнь. Я вздохнула свободно: теперь не страшно умирать, а значит, нечего бояться и жизни. Я, маленькая девчонка в мире злых, сильных, властных, могущественных, стала очень смелой: ведь как можно запугать человека, чем угрожать ему, если он в общем не против умереть?
Теперь я думаю о смерти даже с каким-то любопытством. Думаю, многие из вас читали чудесный текст про двух младенцев в утробе, когда «неверующий» младенец говорит, мол, после родов жизни нет, никто оттуда не возвращался. А «верующий» говорит, что слышит песни мамы из другого мира и после родов мы будем жить как-то иначе, еще интереснее. Теперь я вот такой же младенец: жду, по апостолу Павлу, что же я увижу, когда буду видеть не через «мутное стекло» материального мира.
Мое новое чувство чем-то напоминает настроение тех фильмов, где герой узнает, что скоро умрет, и это является для него поводом поехать к морю, уйти со скучной работы и вообще всячески вкусить жизнь. Их «мертвенная» жизнь внезапно оживает накануне смерти! Парадокс? Но это парадокс христианства! Помни о смерти – и радуйся жизни!
Одна из вечных философских проблем – это оправдание Бога, который создал смерть. Или допустил смерть. Или наказал смертью. И вот недавно я прочитала чудесный текст св. Франциска «Гимн брату Солнцу»:
«Восхваляем Тебя, мой Господи, со всем Твоим творением, начиная с господина брата солнца, который есть день и которым Ты освящаешь нас… Восхваляем Ты, мой Господи, и за сестру луну и звезды, которые на небе Ты сотворил яркими, драгоценными и прекрасными. Восхваляем ты, мой Господи, за брата ветра и за воздух, и облака, и ясность, и всякую погоду, через которую даешь Ты пропитание своим созданиям. Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру воду, которая полезна весьма и доступна и ценна и чиста. Восхваляем Ты, мой Господи, за брата огня, которым Ты освещаешь ночь, который и сам прекрасен и приятен и мощен и силен. Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру нашу мать землю, которая нас поддерживает и направляет, и производит различные плоды с яркими цветами и травой».
И вдруг в финале:
«Восхваляем ты, мой Господи, за сестру смерть телесную, которой никто из людей живущих не может избежать. Горе тем, которые умирают в смертных грехах; блаженны те, кого настигнет она в исполнении Твоей святой воли, кому смерть, настигнув, не причинит зла».
«Сестра смерть»! Сестра! Ее не нужно оправдывать – она сестра и солнцу, и брату ветру, и сестре земле! Она не причинит зла.
«Смерть, где твое жало, ад, где твоя победа?»
Где-то читала, что то, чего мы боимся, потенциально способно принести нам самую большую радость. И я думаю: может быть, за смертью, которую все так боятся, как раз и ждет самая великая радость?
Так что же настоящая «религия смерти»: вера, что даже смерть не остановит жизнь, что она – «сестра жизни», или вера, что всё, что нам дано, – это «медленная смерть при жизни», бессмысленное существование со страхом за свое здоровье и благополучие, с ощущением бессмысленности и случайности собственной нелепой жизни, с ожиданием неумолимого и бессмысленного конца?
«Наша религия — не религия уныния, наоборот, она — религия бодрости, энергии, силы воли, силы характера. Религия наша плодом своим имеет не уныние, а нечто совершенно противоположное, то, о чем говорит апостол Павел: «Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание. На таковых нет закона» (Гал. 5:22—23) (свт. Лука Войно-Ясенецкий)». 

«Все, что говорит церковь, – это про прошлое. У церкви нет модели будущего для страны»

Отец Андрей Кураев давно известен за пределами официального православного сообщества. В последние годы его позиция часто расходится с позицией патриархии. О нашумевшем высказывании о. Дмитрия Смирнова, об учебнике по Основам православной культуры (ОПК) в школе и самых острых проблемах внутри церкви – в эксклюзивном интервью отца Андрея «ФедералПресс».
— Отец Андрей, как вам такая погода, когда мы видим на улице не февраль, а апрель?
— Погода предсказана Николаем Васильевичем Гоголем: для 85 «мартобря» погода типична. К сожалению, этот февраль я проболел. Зима для меня – это время домашнего ареста, поскольку я разлучен со своим скутером. Но эта зима была вполне скутеровой, оттого я так жалею, что все равно провел ее не на колесах.
— Напомню вам об одном случае. В одном из городов к вам подошел некто и захотел расправиться. ( Read more…Collapse )
— Кто из официальных и неофициальных церковных спикеров РПЦ вызывает у вас наибольшую симпатию за последние 20-30 лет?
— Понимаете, я большой мальчик, и то время, когда мне нужны были ориентиры, кумиры, учителя, уже в прошлом. У меня был круг таких людей-«маяков», на который я ориентировался в начале 1990-х годов, когда мне самому еще и тридцати лет не было.
— Можете назвать кого-нибудь из этих людей?
— Это Дмитрий Смирнов, отец Александр Шаргунов и другие люди, которые создавали Свято-Тихоновский университет. Эти люди импонировали тем, что у них есть светский, университетский в том числе бэкграунд. И еще: тогда мы были протестующим меньшинством. Отец Тихон (Шевкунов) тогда издавал журнал «Русский дом» с подзаголовком «Журнал для тех, кто все еще любит Россию».
Но потихонечку эти маячки для меня потухли. Они всё громче проповедовали культ силы и полицейщину… Шаргунов даже издал книжечку, где прямым текстом призывал к моему расстрелу…
Сейчас ситуация изменилась, ура-патриотическое православие стало мейнстримом, причем, к сожалению, полицейским мейнстримом, поддерживаемым полицией, цензурой, «двушечками» и так далее.
Поэтому я для себя считаю уже невозможным повторение многих своих текстов, которые писал в 1990-е. Впрочем, и тогда я много раз говорил, что не отказываю себе в удовольствии поругаться с сектантами лишь при одном условии: что государство не будет стоять за спиной и надевать наручники в зависимости от того, кто победил в этом споре. Государству не должно быть никакого дела до того, кто правильно понимает Библию: я, баптисты, иеговисты, рериховцы или еще кто-то. И вот тогда я лично как частное лицо с удовольствием с вами пособачусь.
— То есть должно быть свободное пространство для дискуссии?
— Совершенно верно. А поскольку оно сегодня резко скукожилось, и я вижу, что откуда-то рериховцев выгоняют, где-то баптистам закрывают молитвенные дома, иеговистов арестовывают, то мое желание добивать их еще и своим словом как-то пропадает.
— Должна быть конкуренция?
— Я не насчет конкуренции, я насчет того, что невольник – не богомольник.
— Дискуссионное пространство скукожилось, вы сказали. А что должно произойти, чтобы оно появилось вновь. Дело в политическом режиме?
— Очень много значит, конечно, пресловутая русско-крымская весна. Ее естественным следствием стал перевод страны на рельсы военно-милитаристской пропаганды. Эта милитаризация сознания убивает будущее страны.
Печально, все, что говорит церковь, – это про прошлое. У церкви нет модели будущего для страны. То, что предлагается в качестве модели будущего церковными риторами – это на самом деле репринты.
Из свежего. Патриарх Кирилл сказал, что в школе надо ввести курс архитектуры, это так важно, потому что, посмотрев на храм можно понять, как жили люди той эпохи. А почему не на фабрику надо смотреть, чтобы понять, как жили люди той эпохи? Не на рабочую казарму?
— Правильно ли в школах учить не Основы православной культуры, а основы просто культуры? Сделать более расширенный курс МХК?
— Если вынести за скобку самый важный в этой теме вопрос о том, кто преподает и как, и просто поразмышлять о теории, то я полагаю, что наличие курса ОПК – это нормально. Потому что мировая художественная культура и православная культура – это мало пересекающиеся области. Только у очень необразованных людей культура и искусство – это синонимы, а это не так. Культура – это все человеческое. Это то, что человек делает в качестве человека, а не животного. Все то, что в деятельности человека нельзя объяснить биохимическими процессами – все это культура. Поэтому у слова культура нет нимба, нет знака плюс. Есть культура тюремной татуировки, есть культура эсэсовцев, есть культура криминальной песни и прочее. А среди плодов культуры обретается и урановая свалка.
Культура – это мир человека, и задача культуролога – понять логику человеческого поступка, понять, почему он делает так или иначе. Картины здесь не более чем иллюстрация, которая может помочь понять человека. Культурология – это не про гениев, а про «культурные сценарии», то есть про типовые модели поведения обычных людей. Так что ОПК это не про иконы, а про людей. И у нас была возможность вести этот разговор на достойном уровне.
— Благодаря чему?
— Потому что культурологический разговор о религии родом из Советского Союза. У нас были Лосев, Аверинцев, Панченко, Лотман, Гуревич и иные. По советским условиям они могли говорить о мире религии лишь «отвлеченно».
— Готовы ли школьники воспринимать тексты Лотмана?
— А это вопрос уже к нашим университетам. Готовы ли они подхватить эту эстафету и передать это умение студентам вначале лучших университетов, потом студентам педагогических университетов, а потом уже в школу. Это задача, которая не должна решаться за один год.
Поэтому, когда патриарх меня назначил главой редколлегии по написанию учебника, я думал, что у меня есть лет десять на этой дело. Сначала – собрать опыт, который есть, потом договориться с университетами, как реанимировать школу Аверинцева, как готовить методички для педагогов по вот этим заветам, потом выбрать какие-то экспериментальные площадки, на них что-то отрабатывать, а потом уже делать массовый продукт. Но оказалось, что это надо сделать немедленно, поэтому мне самому пришлось писать учебник за два месяца.
— По своему опыту могу сказать, что написать учебник за два месяца – это практически невозможно.
— Да, причем заметьте, это все делал человек, который ни дня в школе не преподавал, тем более в четвертом классе (сейчас именно в четвертых классах ведется преподавание Основ православной культуры – прим. ред.). Я иногда заходил в старшую школу, но в четвертый класс не ходил. Когда однажды я в одной педагогической аудитории это сказал, мне ответили, что, наоборот, это хорошо, что меня там не было. Потому что обычно у людей, которые эпизодически общаются с этим возрастом, возникают ложные представления о них. Их начинают считать маленькими, сюсюкаться с ними, и это убивает общение. А так учебник получился хорошим, серьезным, сказали педагоги.
— То, что вы написали хороший учебник за два месяца, – это огромный успех, мне кажется.
— Я буквально недавно получил подтверждение, весьма льстящее моему тщеславию, хотя его уже и нет… Директор одного издательства был готов переиздать мой учебник, но с условием, что на обложке не будет моей фамилии.
— Это из-за…
— Это из-за того, что в патриархии аллергия на меня. Там, кажется, решили, что, весть о православии не должна приходить к детям от «церковного Навального». Мое отличие от Навального, может быть, в том, что, прежде чем начать разговор о внутренних проблемах церкви, я кое-что для этой церкви сделал. Четверть века я на нее честно пахал.
— Самый серьезный вопрос, последний. Вы не раз приводили рассказ Боккаччо об Иудее, который после поездки в Рим заявил о том, что все равно примет крещение, раз церковь жива после всего им увиденного. Пытаетесь ли вы как миссионер (и являетесь ли вы миссионером?) донести людям, что пороки церковных людей не имеют никакого отношения к той церкви, которую, по словам Христа, «не одолеют врата ада» или предпочитаете позицию, что христиане несут ответственность, как и за хорошие, так и плохие дела друг друга?
— У меня вызывает аллергию формула «донести до людей», потому что это предполагает, что я знаю что-то такое, чего какие-то придурки не знают. Поэтому я очень не люблю становиться в такую позу. У меня нет никакой сверхзадачи, сверхмиссии. Вопрос, который вы задали, очень серьезен, и это вопрос для меня самого. Готового ответа у меня нет. Все в нашем мире пронизано взаимосвязями. И утверждать, что наши массовые грехи никак не затрагивают честь нашей Родины или Церкви, я не решаюсь. Это красиво, но малологично и немножко бессовестно. И потом, помните, я говорил о том, что глупо Творцу запрещать любить? Но точно так же глупо запрещать Ему и гнушаться кое-кем из нас.

Священное Писание

Смерть любимого человека приносит страдание, сожаление, сильное желание второго шанса, и, часто, вопросы: «Неужели это конец?», «Она ушла навсегда?», «Что с ним теперь?», «Где он?», «Конечно же, моя крошка в раю сейчас, разве нет?», «Если б я только мог быть уверен!», «Я не могу вынести мысли о его мучениях в чистилище!», «Что за Бог такой, сжигающий людей?», «Смотрит ли она сверху на меня? Всё время?», «Я не уверен, что мне бы хотелось, чтобы за мной наблюдали постоянно!».
Любящий небесный Отец знал, что Его земные дети будут задавать себе такого рода вопросы. В Писании Он дал ответ каждой плачущей душе. Многие уверены, что когда человек умирает, его бессмертная душа продолжает жить. Однако Библия утверждает, что это ложь Сатаны. В 1-м послании Тимофею говорится о том, что только Яхвэ — «единый имеющий бессмертие, Который обитает в неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и увидеть не может» (1-е Тимофею 6:16).
Библия учит, что «душа согрешающая, та умрет» (Иезекиэль 18:4). И Писание дает этому объяснение: «Ибо нет человека, который не грешил бы». (1-я Царств 8:46). «Потому что все согрешили и лишены славы Яхве» (Римлянам 3:23). Смерть — это удел каждого человека, потому что все — грешники.
Творец, чье любящее сердце никогда не намеревалось причинить страдания Своим детям, развеял все сомнения по поводу того, что происходит после смерти. «Душа» — это не какой-то бесплотный дух, летающий вокруг. Вначале Бог «сотворил человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою» (Бытие 2:7). «Душа» не может быть просто бестелесным духом, потому что необходимо и тело, и дыхание жизни, чтобы получилась душа! «… доколе еще дыхание мое во мне и дух … в ноздрях моих» (Иов 27:3).
Нет сознания после смерти.
«Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения. Выходит дух его, и он возвращается в землю свою: в тот день исчезают помышления его» (Псалмы 145:3,4).
Все, кто пренебрегает утверждениями Священного Писания, что нет сознания после смерти, ставят сами себя под угрозу. Цепляясь за веру в жизнь после смерти, человек становится уязвимым для обмана демонами, так как сеансы спиритизма — общение с падшие ангелы, принимающих вид любимых людей. Эта практика категорически осуждается Творцом «не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, 11. обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых» (Втор. 18:10.).
Об образе вечного Отца в Писании говорится очень кратко. В книге 1-е Иоанна утверждается, что Яхвэ — целиком и полностью любовь (1-е Иоанна 4:8). Совершенная любовь не обрекает никого на вечное горение за грехи при жизни. «Ибо возмездие за грех — смерть» (Римлянам 6:23). Смерть, а не вечная жизнь в мучениях — вот наказание за грех. «Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению» (Экклесиаст 9:5).
Но даже после смерти видна нежная забота любящего Отца.
Согласно Писанию, смерть — это ничто иное, как просто сон. Когда Спаситель пришел в дом Иаира, чья дочь только что умерла, Он ободрил страждущего отца: «Дочь не умерла, а просто уснула». Нанятые плакальщики не поняли, что Он имел в виду, и посмеялись над Ним (см. От Матфея 9:24). Даже ученики были крайне удивлены тем, что смерть для Создателя означает только «сон». После того, как Лазарь умер, Йешуа сказал своим ученикам, «наш друг Лазарь спит, но я иду разбудить его». Ученики не поняли, что Лазарь умер. Они сказали: «Если спит, то поправится». Однако Йешуа говорил о смерти, а они думали, что Он говорил об отдыхе во сне. Тогда Йешуа сказал им прямо: «Лазарь умер» (См. Иоанна 11:11-14).
Когда Адам и Ева согрешили, их любящий Создатель с печалью объяснил, что должно было теперь стать частью их жизни: «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах ты возвратишься» (Бытие 3:19). Когда человек умирает, дыхание жизни возвращается к Создателю, а тело возвращается в прах, из которого и было сделано.
Незадолго до смерти мудрый царь Соломон посоветовал всем: «И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни , и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: “Нет мне удовольствия в них”. Помните вашего Создателя, доколе не порвалась серебряная цепочка… И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к… , Который дал его» (Экклесиаст 12:1, 6-7). «Мысли исчезают, и душа идет спать, когда тело умирает, а дыхание возвращается к Создателю. Ни мертвые восхвалят… , ни все нисходящие в могилу» (Псалмы 113:25).
Для всех, кто любит своего Спасителя, смерть — это сон, отдых от их ежедневных трудов, ожидание, когда Дающий жизнь вернется и воскресит их. Когда Йешуа вернется во второй раз, Он воскресит всех, кто умер, веря в Него. И те, кто будет воскрешен как праведники, будут взяты с Ним на Небеса.
Таким же образом апостол Павел ободрял фессалоникийцев: «Не хочу же оставить вас, братия, в неведении об усопших, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды. Ибо, если мы веруем, что Йешуа умер и воскрес, то и почивших в Нем Отец приведет с Ним. Ибо сие говорим вам словом Яхвэ, что мы живущие, оставшиеся до пришествия Йешуа, не предупредим усопших. Потому что Сам Йешуа при возвещении, при гласе Архангела и трубе Яхвэ, сойдет с неба, и мертвые в Йешуа воскреснут первыми. Потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Спасителю на воздухе, и так всегда с Йешуа будем» (1-е Фессалоникийцам 4:13-18).
Вечность — это дар Яхвэ, который Он дает после Своего Второго пришествия всем, кто любил и верил в Него. «Ибо возмездие за грех есть смерть, но дар… — вечная жизнь через » (Римлянам 6:23).
© Максим Образенко, Facebook, 1 октября в 12:53