Бродский, это кто?

Бродский Иосиф — В Рождество все немного волхвы

В Рождество все немного волхвы (И. Бродский)
В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд……
Это строки из ироничного, мудрого и немного насмешливого Иосифа Бродского.
Стихи, которые вошли в его «Рождественский сборник», нежно мною любимый за создание особенного настроения светлой грусти, легкой и торжественной печали в этот важный для многих день.
Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок, — мирно соседствуют в сборнике Бродского с щемяще-простым:
Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа.
Начиная с 1962 года, Бродский к каждому Рождеству пытался написать стихотворение — как поздравление с днем рождения. «В конце концов, что есть Рождество? День рождения Богочеловека. И человеку не менее естественно его справлять, чем свой собственный»,- писал сам поэт. Его рождественские стихотворения — поздравления особые: вместе они представляют собой не только подарок к Рождеству, но и квинтэссенцию всего творчества Бродского.
Иосиф Бродский, еле-еле окончивший семь классов ленинградской школы, работавший фрезеровщиком на заводе, кочегаром в котельной. Бродский — профессор шести американских и английских университетов. Бродский — один из «четверки ахматовских сирот». Бродский — совладелец и инициатор создания в Нью-Йорке знаменитейшего ресторана для разухабистой публики «Русский самовар». Бродский — обладатель Ордена Почетного легиона во Франции. Лауреат Нобелевской премии в области литературы.
Бродский, который говорил о себе: «еврей, русский поэт и американский гражданин». Бродский, которому сначала не позволяли приехать в страну, чтобы похоронить родителей, а потом звали в ту же страну, чтобы устроить ему пышные чествования.
Иосиф Бродский, поэт и гражданин, чьи строки никогда не утратят актуальности.
Если вы еще не полюбили Бродского-поэта, откройте свое знакомство с его творчеством с «Рождественского цикла».

Завтра будет всегда

Человек, прошедший смертельные сражения и плен, дважды сбитый, однажды занесенный в списки без вести пропавших. Уверен, и на этот раз к нему на Профсоюзную, как и раньше, придут многочисленные друзья, пожелают здоровья и долгих лет жизни.

В минувшем году мне посчастливилось попасть в круг приглашенных на семейное торжество. Не скрою, была и личная потребность встретиться с героем – мой отец тоже, как и Крамаренко, принимал участие в корейской войне в составе 676-го Варшавского истребительного авиаполка. И не обо всем, так вышло, я успел расспросить: летчики традиционно немногословны, а их детям все не хватает времени для разговора. “Американцы думали, что за ними охотится пилот Люфтваффе, воюющий за «красных»”

«Как отложилась судьба отца на наших? – переспрашивает дочь Героя Надежда Сергеевна, жена полковника Космических войск, преподаватель английского языка в МГУ им. Ломоносова. – По сути он стал их архитектором. Мы строили жизнь по его лекалам. Для всех он герой, летчик, генерал, а для меня просто папа. Только повзрослев, я поняла, какого масштаба и мужества человек мой отец. Уверена, что состоялась как личность в том числе благодаря его наставлениям. Не свалился с неба и выбор армейской профессии моими двумя сыновьями. Совсем не удивилась решению старшего – Сергея, мы ведь не случайно назвали его в честь деда. Теперь он в звании майора, замкомандира подразделения по военно-политической работе. А когда его примеру последовал младший – Андрей, сердце у меня екнуло. Ведь до этого сказанное им еще в детском возрасте, что станет военным, никто всерьез не воспринимал».

После окончания Андреем суворовского училища к определению дальнейшей судьбы внука решил подключиться знаменитый дед. Пользуясь своим высоким авторитетом, лично отвел за руку в Рязанское ВВДКУ.

Участникам торжества приличествующие событию слова искать не пришлось – каждому было понятно: чествуют человека-легенду. А он живо вспоминал, что праздновал свое рождение не однажды. Например, после того как в 1944 году под Проскуровом (ныне Хмельницкий) был сбит над вражеской территорией. Обгоревшего, теряющего сознание летчика тогда тут же повели на расстрел, который отменило до сих пор непонятно почему высокое лицо с погонами генерала вермахта. Наверное, питало слабость к представителям крылатой профессии. По дороге в госпиталь исправить запрет начальства попытался было полицай, признавший «клятого москаля», но, видно, испугался наказания хозяев. А потом были шесть дней, в которые уход Крамаренко из жизни отодвигали пленные доктора. Эта неполная неделя пребывания полуживого летчика на вражеской территории аукнется Крамаренко уже после Победы, которую он, вернувшись в строй, добывал вместе с однополчанами в небе Берлина. Кстати, после двухмесячного восстановления врачи пытались поставить крест на желании продолжить службу, сославшись на негнущиеся после ранения ноги. Но как вспоминает Сергей Макарович, желание подняться в небеса было столь сильным, что он, 15 раз энергично присев перед медиками, убедил их отменить вердикт.

Крамаренко без преувеличения человек из легенды. А как еще объяснить его чудесное спасение, когда 13-летним парнишкой он, ступив на неокрепшую зимнюю кромку реки, провалился в воду и проплыл подо льдом несколько десятков метров, пока течение не вынесло в полынью. Выбрался на берег посиневший от холода, но живой и невредимый.

Фотографии – из архива семьи Крамаренко

Плен аукнулся перед командировкой в Корею, когда у Смерша вдруг возник запоздалый вопрос, как все-таки Крамаренко попал в руки врагов. И не быть бы ему через год Героем, если бы не тогдашний командующий ВВС Московского военного округа Василий Сталин, философски рубанувший: «Не морочьте мне голову – за шесть дней этот летчик немцем никак не мог стать». А Корея – особая статья в судьбе Крамаренко. Там его летное и боевое мастерство достигло совершенства. С апреля 1951 года в составе 176-го гвардейского истребительного полка дивизии Ивана Кожедуба он участвовал в боевых действиях против американских самолетов. Наши МиГи базировались на аэродроме Аньдун, а пилотировавшие их летчики официально числились китайскими добровольцами. Их письма домой до строчки контролировались армейской цензурой, чтобы, не дай бог, родственники не определили, где их мужья и отцы. Советских пилотов, участвовавших в боях, переодевали в китайскую униформу, в документы вписывали имена и фамилии типа Си-Ни-Цын или Ли-Си-Цын, а на МиГах красовались корейские опознавательные знаки. «Доброволец» капитан Крамаренко за 11 месяцев (до февраля 1952-го) совершил 104 боевых вылета, провел 42 воздушных боя, одержав 13 личных побед (еще две ему засчитаны не были как неподтвержденные). Самым знаменательным Сергей Макарович считает бой 12 апреля 1951 года.

«Мне,– вспоминает он, энергично по-пилотски жестикулируя, – тогда уже командиру эскадрильи, приказали атаковать большую группу американских самолетов. Наши МиГ-15, вооруженные одной 37-мм и двумя 23-мм пушками, могли вести прицельную стрельбу на дистанции 800 метров. На американских F-86 «Сейбр» стояли шесть 12,7-мм пулеметов, поражавших цели на расстоянии 400 метров. Преимущество в бою? Да, но «Сейбры» превосходили МиГи в маневренности, дальности полета, наборе скорости на пикировании».

Стоит обратиться к официозу об этом бое: «12 апреля 1951 года эскадрилья из десяти МиГ-15 под командованием капитана С. М. Крамаренко обнаружила 48 тяжело груженных американских Б-29, прикрываемых более чем десятком истребителей сопровождения. Бомбардировщики совершали очередной налет на Ялуцзянскую ГЭС. Соотношение сил выливалось в 1:6. Но по команде капитана МиГи рванулись в атаку и за один боевой маневр сбили четыре «летающие крепости». Потеряв в той схватке 16 машин, американцы повернули обратно. На МиГах же не было ни одной пробоины».

«Именно после этого боя я и получил звание Героя Советского Союза, – говорит Сергей Макарович. – У Б-29 со всех сторон крупнокалиберные пулеметы, но пользуясь дальнобойностью пушек МиГов, мы расстреливали бомбардировщики с безопасной дистанции, а когда там начиналась паника, добивали очередями в упор. В ВВС США был тогда объявлен недельный траур по погибшим, трое суток ни один американский самолет не появлялся в нашей зоне действия».

У американцев Крамаренко был на особом счету. Командир эскадрильи «Сейбров» Брюс Хинтон вспоминал впоследствии: «Кейси был исключительным летчиком и определенно не азиат. Его обычной тактикой было ударить свысока, пикируя на любой «Сейбр-86″, который оторвался от группы, ведущей бой. Тактика, схожая с той, которую использовал фон Рихтгофен во время Великой войны. Мы даже думали, что это пилот люфтваффе, воюющий за красных. Имя Кейси Джонс он получил за то, что его полеты были похожи на маневры легендарного машиниста. Этот МиГ имел выделяющуюся раскраску – красный нос и полосы на фюзеляже».

“Не быть бы ему Героем, если бы не командующий ВВС Московского военного округа Василий Сталин ”

«Американцы позже меня нашли, – вспоминает Сергей Макарович. – Сначала они обратились в Российский комитет ветеранов войны и попросили встретиться с летчиками, сражавшимися в небе Кореи. Общались мы с ними в Академии Жуковского, а затем в 2000 году я с дочерью в качестве переводчика полетел в главный город Техаса – Остин. Ближе к концу трехнедельной поездки мне организовали в Сан-Антонио встречу с членами Американской ассоциации асов, сбивших более пяти самолетов противника. Пришли человек сорок, я остановился на совместной борьбе с немецким фашизмом и японским милитаризмом, после чего рассказал о войне в Корее. В первый год наши и американские летчики соревновались в благородстве. Бой вели с теми, кто хотел драться. Уход самолетов на свой аэродром означал прекращение дуэли. Потом джентльменство стало нарушаться, «Сейбры» атаковали взлетавшие и садившиеся на китайской территории МиГи, часто сбивая их. Наши не расстреливали катапультировавшихся пилотов, а американцы грешили этим. Тем не менее взаимное уважение осталось. Были и дискуссии. Помню, один из ветеранов похвастался: «В Корее я десять ваших МиГов сбил». Пришлось признаться, что я сбил 15 американских самолетов».

Приняв поздравления, герой завершил воспоминания известным изречением Александра Суворова о неоконченности войны, пока не захоронен последний солдат. В Корее было сбито 1309 американских самолетов, в основном штурмовиков и бомбардировщиков. Но и советские потери были большими – 351 машина, 311 погибших летчиков. Упрятав историю их судеб под гриф «Секретно», власть имущие несколько десятков лет так и не соберутся воздать должное героям корейской войны.

С Сергеем Макаровичем трудно не согласиться. Американцы увековечили память погибших в Корее двумя мемориалами. Один из них – в Вашингтоне. Композиция состоит из Мемориальной стены и 14 скульптур солдат разных национальностей, среди которых есть даже индеец. Вечерами фигуры подсвечиваются, «призраки» оживают. На одном из сайтов, посвященных корейской войне, можно найти такие слова, обращенные к американцам: «Наша нация гордится и скорбит по ее сыновьям и дочерям, тем, кто ответил на призыв защитить страну, о которой они ничего не знали, и людей, которых они никогда не встречали». Второй мемориал, не менее впечатляющий, – в центре Сеула. Центральная скульптура – американский солдат обнимает спасенного им корейца. А еще мемориальная стела с высеченными на ней именами погибших американцев и их союзников – англичан, австралийцев, турок…

Пришло время рассказать всю правду о неизвестной войне в Корее, хотя бы ради тех участников, кто еще в состоянии о ней вспомнить. Таких, к примеру, как Сергей Крамаренко. Ради их детей, внуков, которые должны знать и верить, что их отцы и деды не зря проливали кровь в чужом небе. И некому будет следовать их героическому примеру…

Заголовок газетной версии – «Советский ас – американская легенда».

Необходимое предисловие

Я не литературовед, не критик, терминами не владею и даже в творчестве и биографии Бродского разбираюсь не ахти. Анализирую только одно конкретное произведение. Если вам мои размышления покажутся очевидными, надуманными или, как в прошлый раз, кто-нибудь будет разоряться, что разбирать и анализировать — это святотатство, в таком случае — вы правы, всё так и есть.

Начнём!

• Часть I: «А Ларчик просто открывался…»

Помните басню Крылова «Ларчик»? Механик увидел в мастерской Ларчик с богатой отделкой и мысль пошла на опережение ума: отделка богата-заковыриста, значит Ларчик не простой, а с замком хитрым.

Вот за Ларец принялся он:
Вертит его со всех сторон
И голову свою ломает;
То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.

В итоге:

Потел, потел; но, наконец, устал,
От Ларчика отстал
И, как открыть его, никак не догадался:
А Ларчик просто открывался.

Та же судьба постигла и «Я всегда твердил, что судьба игра…». За всеми этими узорами, метафорами и мыслительными конструкциями литературоведы потеряли красную линию произведения. Попробуем же её извлечь.

Я прочитал несколько анализов на «Я всегда твердил, что судьба — игра…» и, на мой взгляд, все они буксуют на том, что раздёргивают произведение на кусочки, вкладывают в каждый лоскуток смысл и пытаются из этих пазлов собрать картину, а то что результат оказывается не цельным — «с миру по нитке»; шведский стол, а не блюдо — никого не волнует.

Я же попробую зайти с другой стороны: отмету все излишки, до предела упрощу и посмотрю, что получится.

• Часть II: Вступление. Тема первая.

Стих состоит из шести шестистрочных строф. Каждая строфа состоит из двух сквозных тем: первые четыре строчки охватывают философские, мировоззренческие конструкции Бродского (первая тема), в двух последних строках автор просто живёт (тема вторая), живёт в тишине, сам с собой.

Эти две темы идут противопоставляясь через весь стих. Как два русла реки текут параллельно друг другу. Да, противопоставление не явно, но оно есть.

Первая тема выстроена сначала как простое перечисление — «я считал…» «я сказал…». Разбирать их не будем, поскольку они и важны здесь только в качестве «бухгалтерской книги», а под конец Бродский сам признаётся в их вторичности:

…гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли

Да, он гордится ими, несмотря на отсутствие стройности и связности,

Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладёт на плечи.

но главную ценность видит всё же не в самоценности, не в содержании, а как средство, этакий спиннер:

я дарю их как опыт борьбы с удушьем.

• Часть III: Тема вторая. Заключение.

Вторая тема каждый раз открывается одними и теми же словами

Я сижу у окна

подчёркиваю всю простоту и незамысловатость жизни. По содержанию мне это напоминает

полозковское «Яблоко»:

попробуй съесть хоть одно яблоко
без вот этого своего вздоха
о современном обществе, больном наглухо,
о себе, у которого всё так плохо;

не думая, с этого ли ракурса
вы бы с ним выгоднее смотрелись,
не решая, всё ли тебе в нём нравится —
оно прелесть. побудь с яблоком, с его зёрнами,
жемчужной мякотью, алым боком, —
а не дискутируя с иллюзорными
оппонентами о глубоком. ну, как тебе естся? что тебе чувствуется?
как проходит минута твоей свободы?
как тебе прямое, без доли искусственности,
высказывание природы? здорово тут, да? продравшись через преграды все,
видишь, сколько теряешь, живя в уме лишь.
да и какой тебе может даться любви и радости,
когда ты и яблока не умеешь.

Эти «я сижу у окна…» можно принять за одиночество, но я его здесь не чувствую, это просто течение жизни, парение над ней, если и одиночество, то умиротворяющее. В некоторых кругах сказали бы «здесь и сейчас».

В последних двух строчках темы встречаются и сливаются. Плавно и размеренно мы пришли к такому диогеновскому развитию второй темы и, одновременно, всего стиха.

Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

Эти две строчки и есть красная линия, а их смысл, вытекающий из русла произведения…

Ну не знаю… Пусть будет что-то дзенновское ).

Иосиф Бродский и его последняя любовь (16 фото + видео)


Иосиф Бродский и Мария Соццани.
Его друзья и близкие упорно хранят молчание о его частной жизни. Мария Соццани готова обсуждать творчество своего супруга Иосифа Бродского, но никогда не поддерживает разговор о его личной жизни и об их семье. Известно лишь одно: Иосиф Бродский был очень счастлив последние пять лет своей жизни.
Эмиграция

В аэропорту «Пулково» в день эмиграции. 4 июня 1972 г.
4 июня 1972 года самолет уносил Иосифа Бродского в Вену. Его лишили гражданства и заставили покинуть Родину. В Вене его уже ждал Карл Проффер, который тут же озвучил приглашение на работу от Мичиганского университета.

Бродский в Нью-Йорке.
Бродский совсем не склонен был строить из себя жертву. Он провел некоторое время в Европе, познакомился с западными литераторами и отправился в США, чтобы начать работу в качестве приглашенного поэта. Талантливый, получивший признание мирового сообщества, не имея даже полного среднего образования, он стал одним из любимейших лекторов университета. А дальше он стал читать свои лекции в Канаде, Франции, Ирландии, Швеции, Англии, США, Италии.
Он не изучал педагогику и не владел никакими методиками. Но он входил в аудиторию и начинал свой неизменный диалог о поэзии, ее значении в жизни. В итоге лекция, семинар, форум или просто встреча превращались в захватывающее поэтической действо.

Бродский во время своей лекции.
Правда, часто манера преподавания шокировала его коллег, но им пришлось смириться с причудами гения. Он мог курить во время лекции и пить кофе. Вскоре это уже никого особо не удивляло, даже странно было представить Бродского без сигареты.

Лекция Бродского.
Слава его росла. Уже можно было говорить не о том, что он сделал и о чем написал, будучи гражданином Советского Союза, а о том, сколько всего успел, сменив гражданство.
Одиночество

Бродский и любимый кот Миссисипи.
Поэт, который незадолго до эмиграции перенес тяжелый разрыв с любимой, а потом оказался просто выброшенным из своей страны, нашел свое утешение в творчестве и преподавательской деятельности.

Родители Иосифа Бродского.
В 1976 году он перенес первый инфаркт, а в 1978 году ему сделали операцию на сердце. За Иосифом Бродским нужен был послеоперационный уход и забота близких людей. Но его родителям снова и снова отказывали в праве увидеть сына. Ему не позволили почувствовать тепло родительских рук. Отец и мать Бродского скончались, так и не увидев своего сына.
Была в его жизни долгая и трагичная история любви с Мариной Басмановой. В этих отношениях об будто испепелил себя. Он не смог простить возлюбленной ни ее предательства, ни собственного долгого одиночества.

Поза закрытости и одиночества, но открыто чудесное лицо.
Отмечая свое пятидесятилетие в мае 1990 года, Иосиф Бродский говорит: «Бог решил иначе: мне суждено умереть холостым. Писатель — одинокий путешественник». Но это пророчество не сбылось.
Он был достаточно одинок и всегда подчеркивал, что одиночество позволяет острее и продуктивнее творить. Возможно, именно поэтому он долгое время не заводил никаких серьезных отношений с женщинами. Но потом в его жизни появилась прекрасная итальянка с русскими корнями.
Мария Соццани
Иосиф Бродский и Мария Соццани.
Они впервые встретились в Сорбонне в январе 1990 года. На лекцию поэта Иосифа Бродского, Нобелевского лауреата, прилетела итальянка Мария Соццани. Очаровательная красавица, изучающая историю русской литературы. Ее мать происходит из русского дворянского рода, отец трудится на высокой должности в компании «Пирелли».
Вряд ли поэт тогда выделил Марию из толпы, слишком много людей посещали его лекции. Но вскоре он получил письмо от нее из Италии. И на несколько месяцев почтовые письма стали связующей ниточкой между великим поэтом и юной итальянской студенткой.
Иосиф Бродский и Мария Соццани.
Уже летом Иосиф Бродский и Мария Соццани отправляются вместе в Швецию. Именно в Швеции очень часто бывал Бродский. 1 сентября 1990 года в Стокгольмской ратуши был заключен брак Иосифа Бродского и Марии Соццани, которая была младше поэта почти на 30 лет. Помогал устроить свадьбу великому поэту его друг, филолог-славист и переводчик Бенгдт Янгфельдт с женой.
Семья
Иосиф Бродский и Мария Соццани.
Брак поэта стал неожиданностью, как для его друзей, так и для почитателей его таланта. Уж очень скоропалительным было решение о свадьбе. Но Бродскому, как всегда, не было никакого дела до мнения окружающих. Впервые за много лет он был, наконец, безусловно счастлив. Многие друзья поэта скажут позже, что жизнь Иосифа Бродского в браке с Марией оказалась счастливее всех предыдущих 50 лет.

Иосиф Бродский и Мария Соццани.
Он очень нежно относился к своей супруге, почти по-отечески. Если взглянуть на фотографии Иосифа Бродского и Марии Соццани, то невозможно не заметить, какое-то внутреннее умиротворенное свечение обоих.
В Рождество 1993 года, 25 декабря появится стихотворение, и многие долго еще будут гадать, кто скрывается за инициалами посвящения. МБ – так всегда подписывал Бродский стихи, посвященные Марине Басмановой. Но МБ – это инициалы теперь и его супруги – Марии Бродской.
Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.
И чудо свершится…
Стихи, посвященные Марине, были полны трагизма, ожидания чего-то неминуемого и страшного. А здесь явная, открытая надежда, ожидание чуда. И чудо действительно произошло, правда, немного раньше.
Иосиф Бродский с супругой и дочерью.
В этом же, 1993 году, у Иосифа и Марии родилась малышка Анна. В семье общались на английском языке, но Мария пыталась научить дочь и русскому, чтобы она могла впоследствии читать произведения своего великого отца в оригинале.
Иосиф Бродский с дочерью.
Он безмерно любил свою Нюшу, проводя с ней каждую свободную минуту. Но 28 января 1996 года сердце поэта остановилось. Он поднялся к себе в кабинет поработать, утром жена нашла его мёртвым… А Нюша еще долго будет диктовать маме письма и просить привязать их к шарику, который долетит к папе.
Дочь Бродского Анна.
Сегодня повзрослевшая Анна Александра Мария Соццани знакомится с творчеством своего отца и признаётся, что для неё это общение с самым близким человеком.
Мария перевезла тело супруга в Венецию. И сама вернулась из Америки к себе на родину, в Италию.
Рукопись Иосифа Бродского.
Иосиф Бродский передал весь свой архив до 1972 года в Российскую национальную библиотеку, а незадолго до смерти оставил указание закрыть доступ к личным записям ровно на 50 лет после своей смерти. Литературное наследие открыто для изучения и исследования. Великий поэт хотел, чтобы его оценивали по творчеству, а не по рассказам о его частной жизни.

Иосиф Бродский | Joseph Brodsky — Новые стансы к Августе (1964) — текст песни и перевод на русский

М. Б.
I
Во вторник начался сентябрь.
Дождь лил всю ночь.
Все птицы улетели прочь.
Лишь я так одинок и храбр,
что даже не смотрел им вслед.
Пустынный небосвод разрушен,
дождь стягивает просвет.
Мне юг не нужен.
II
Тут, захороненный живьем,
я в сумерках брожу жнивьем.
Сапог мой разрывает поле,
бушует надо мной четверг,
но срезанные стебли лезут вверх,
почти не ощущая боли.
И прутья верб,
вонзая розоватый мыс
в болото, где снята охрана,
бормочут, опрокидывая вниз
гнездо жулана.
III
Стучи и хлюпай, пузырись, шурши.
Я шаг свой не убыстрю.
Известную тебе лишь искру
гаси, туши.
Замерзшую ладонь прижав к бедру,
бреду я от бугра к бугру,
без памяти, с одним каким-то звуком,
подошвой по камням стучу.
Склоняясь к темному ручью,
гляжу с испугом.
IV
Что ж, пусть легла бессмысленности тень
в моих глазах, и пусть впиталась сырость
мне в бороду, и кепка — набекрень —
венчая этот сумрак, отразилась
как та черта, которую душе
не перейти —
я не стремлюсь уже
за козырек, за пуговку, за ворот,
за свой сапог, за свой рукав.
Лишь сердце вдруг забьется, отыскав,
что где-то я пропорот: холод
трясет его, мне грудь попав.
V
Бормочет предо мной вода,
и тянется мороз в прореху рта.
Иначе и не вымолвить: чем может
быть не лицо, а место, где обрыв
произошел?
И смех мой крив
и сумрачную гать тревожит.
И крошит темноту дождя порыв.
И образ мой второй, как человек,
бежит от красноватых век,
подскакивает на волне
под соснами, потом под ивняками,
мешается с другими двойниками,
как никогда не затеряться мне.
VI
Стучи и хлюпай, жуй подгнивший мост.
Пусть хляби, окружив погост,
высасывают краску крестовины.
Но даже этак кончиком травы
болоту не прибавить синевы…
Топчи овины,
бушуй среди густой еще листвы,
вторгайся по корням в глубины!
И там, в земле, как здесь, в моей груди
всех призраков и мертвецов буди,
и пусть они бегут, срезая угол,
по жниву к опустевшим деревням
и машут налетевшим дням,
как шляпы пу’гал!
VII
Здесь на холмах, среди пустых небес,
среди дорог, ведущих только в лес,
жизнь отступает от самой себя
и смотрит с изумлением на формы,
шумящие вокруг. И корни
вцепляются в сапог, сопя,
и гаснут все огни в селе.
И вот бреду я по ничьей земле
и у Небытия прошу аренду,
и ветер рвет из рук моих тепло,
и плещет надо мной водой дупло,
и скручивает грязь тропинки ленту.
VIII
Да, здесь как будто вправду нет меня,
я где-то в стороне, за бортом.
Топорщится и лезет вверх стерня,
как волосы на теле мертвом,
и над гнездом, в траве простертом,
вскипает муравьев возня.
Природа расправляется с былым,
как водится. Но лик ее при этом —
пусть залитый закатным светом —
невольно делается злым.
И всею пятернею чувств — пятью —
отталкиваюсь я от леса:
нет, Господи! в глазах завеса,
и я не превращусь в судью.
А если на беду свою
я все-таки с собой не слажу,
ты, Боже, отруби ладонь мою,
как финн за кражу.
IX
Друг Полидевк, тут все слилось в пятно.
Из уст моих не вырвется стенанье.
Вот я стою в распахнутом пальто,
и мир течет в глаза сквозь решето,
сквозь решето непониманья.
Я глуховат. Я, Боже, слеповат.
Не слышу слов, и ровно в двадцать ватт
горит луна. Пусть так. По небесам…
Другие тексты песен «Иосиф Бродский | Joseph Brodsky»