Евгений авдеенко биография

Похвальное слово моему мужу, Авдеенко Евгению Андреевичу

«Сейчас, после его физического ухода, стало ясно, какое наследие он оставил. И оно не только в его работах. Нельзя его воспринимать только как теоретика — он был практик. После него, как после основателя монастыря, остался устав жизни нашей семьи, её мирное устроение. Как он это сделал?

Все 34 года совместной с ним жизни, по моим ощущениям, я только и делала, что ленилась, жила в своё удовольствие, но я же помню, как много я работала; половину нашей жизни деньги зарабатывала я. Помню, как он принёс мне хризантему и сказал: «С двенадцатым тебя переездом!». Действительно, когда мы воцерковились, у нас не было постоянного места жительства, мы скитались — не хотели досаждать родителям, которые считали себя в то время (глухое, советское) атеистами. Все обстоятельства не способствовали женскому счастью, и при этом у меня было и есть ощущение райской жизни. Как же так он это устроил? Теперь это понятно.

Во-первых, он женился только тогда, когда понял, что его служение, может быть, неясное и ему самому, для меня было природно близко. Возражали его родители: сын не делает карьеры, при его-то способностях. Но мне от его занятий шла благодать, и я в ней жила. Жили на походе: чистое бельё, простая нормальная еда, книги, минимум вещей, а рядом — сын. И ещё друзья, — или те, кого он считал друзьями — всем давался шанс.

Во-вторых, после брака, особенно после венчания, он выдал мне полный кредит доверия. Это не было равнодушием; я считала, что решения я принимаю всегда самостоятельно, — он даже не знал, сколько денег в семье, брал только на книги, — пока лет пятнадцать назад не догадалась: если он не одобрит, — не получится.

В-третьих. При этом он был строг в двух отношениях: сам никогда не грубил, даже интонацией, и других до этого не допускал. За грубость надо было просить прощения, и я просила и понимала, что это правильно.

И ещё: мне нельзя было сплетничать. Рассуждения не должны были переходить в осуждение. Тогда он категорически требовал, как Господь от Каина: «Умолкни в себе». И опять он был прав: женщина живёт в мелочах и может в них потонуть, не увидеть сути. Он не позволял мне стать бабой. Последние годы он говорил: «Я из тебя человека сделал», — и я весело хмыкала в ответ, и только сейчас поняла, как он меня облагодетельствовал.

Никаких внешних признаков домостроя, никакого принуждения, ничем он меня не нагружал; я как будто и замужем не была…

А ведь нас упрекали, тыкали в меня пальцем, говорили ему: «Вот твоя глава», — а я удивлялась, а он добродушно хмыкал.

Это был настоящий глава семьи: женился с умом, а не только по любви, соблюдал самое важное — мир, и всё это малыми средствами. Высший балл, настоящий мужчина! В такой атмосфере человек расцветает, и в этом мире создавалась его семья и его труды, которые только условно можно делить по тематике и названиям, потому что его работы — одна речь, одно слово.

Теперь о наследии письменном.

В декабре выйдет первый его трёхтомник: «Тема «Каин» в современном мире», «»Преступление и наказание» — Каинова печать и русская революция», «Враги Давида и враги Мессии по книге Тегилим (Псалмы)». Наследие текстовое оказалось очень большим. Подтянулись его ученики, началась научная редактура и прочие труды. Диски с его записями — лишь вершина айсберга.

Обработка его текстов (а надо, чтобы все они были напечатаны и вошли в научный оборот) займёт не менее 3-4 лет, и это при усиленной работе создавшейся редакционной группы.

Книги в мире писались, в мире должны и издаваться.

Думаю, следует создать Попечительский совет для издания его книг. Одному человеку трудно обеспечить все потребности этого начинания, да и миром лучше.

Кто хочет принять участие в делах Евгения Андреевича, может сообщить мне на почту (moskovtceva@yandex.ru), или по телефону (+79639643966).

Когда первый трёхтомник выйдет, отдельно сообщим и сделаем собрание с изъяснением всех задумок Е.А.

Возможно, на этом собрании кто-то захочет сказать своё слово? Подумайте, подготовьтесь.

Моё слово я закончила.

С уважением

Московцева Наталия Ивановна,

Жена Евгения Андреевича Авдеенко.

P.S. Вы знаете, он был очень стеснительным человеком, и стеснялся он своего ума. Боялся почитания его. Мы не будем его почитать, почтим его служение, он честно его исполнял. Свои грехи он искупил истинно мученической кончиной. Евгений Андреевич как-то сказал: «Если человек любит Россию, то должен быть готов к тому, что на себе, на своём теле испытает все её болезни». Он и принял это».

Поддержите наш сайт

Сердечно благодарим всех тех, кто откликается и помогает. Просим жертвователей указывать свои имена для молитвенного поминовения — в платеже или письме в редакцию.

«ЗАДАВАЙТЕ ВОПРОСЫ БИБЛИИ»

† ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Из Вятки пришло письмо от старого друга нашей газеты отца Сергия Гомаюнова:

«Печальное событие – 25 июля скончался Евгений Андреевич Авдеенко. Это имя вам наверняка знакомо. Вместе с о. Алексием Сысоевым именно он создал в начале 90-х годов одну из первых и, наверное, лучшую в стране православную классическую гимназию «Радонеж». Более глубоко и осмысленно в той области, которую принято называть православной педагогикой, пожалуй, в стране никто не работал. Евгений Андреевич был знатоком Священного Писания, занимался переводом ряда книг Ветхого Завета. Также был прекрасным филологом, специалистом в области античной и русской классической литературы. К сожалению, гимназия была разгромлена, случившееся не могло не сказаться на его здоровье. До последних дней Евгений Андреевич боролся с болезнью и работал (он несколько последних лет жил в деревне в Ивановской области). Будет жаль, если в память о нём не будет сказано доброго слова».

Добавим, что изучать Библию он призывал неустанно, обращаясь не только к учёным мужам, духовенству. Вот одна из его мыслей, посвящённых тому, как это делать:

«Священному Писанию надо задавать вопросы. Жизнь сейчас ставит вопросы, и никто из нас не может сказать, что в наших странах всё благополучно. У Священного Писания надо спрашивать, тогда Оно будет отвечать. Не нужно стараться быстро и много прочитать… Наоборот, когда мы находим затруднения в Библейском тексте – это указание на то, что мы должны остановиться, подумать, искать решения, спросить у кого-то, кто знает лучше нас. И постепенно начнёт узнаваться язык терминов Священного Писания Ветхого и Нового Завета. И что поразительно, язык этот единый: книги Писания создавались на протяжении тысячелетий, они различаются по времени написания, эпохе написания, у них разные жанры, цель написания разная и языки разные (некоторые были написаны на еврейском и переведены на греческий, другие написаны только на греческом). Всё различно, а язык символического Писания един – от книги Бытия до Апокалипсиса».

Книги Евгения Авдеенко рекомендуем всем читателям, так как написаны они, с одной стороны, добротным русским языком, очень доходчиво, с другой – принадлежат перу по-настоящему серьёзного знатока Писания. Между тем широта его интересов была огромна. Вот название одной из православных книг Евгения Андреевича: «Гомер. Илиада. Мировоззрение эпоса». Наша газета публиковала в своё время главы из его работы «Переходный возраст», при этом имени автора мы в тот момент не знали, он подписывался инициалами Е. А., что вполне отражает скромность этого выдающегося человека. Он был одним из возобновителей православной культуры на пространстве Русского мира, трудами которого зачитывались в России, на Украине, в Белоруссии и других странах.

Царство Небесное, вечный покой и светлая память рабу Божьему Евгению! Редакция газеты «Вера» присоединяется к соболезнованиям его близким.

назад

вперед

Актер Национального академического театра русской драмы имени Леси Украинки Евгений Авдеенко – хорошо знаком и любим киевским зрителем. Для молодых поклонниц театра его имя в списке занятых в спектакле – веская причина отложить все дела и отправиться в театр. Недавно профессиональные успехи молодого актера были отмечены и властями – Авдеенко, указом президента, был произведен в заслуженные артисты страны. Тем сложнее было готовиться и настраиваться на интервью, но все опасения оказались напрасны. Сразу после закрытия сезона в театре русской драмы мне удалось встретиться с героем сего опуса, а беседа протекала весело и неформально “на ты”.

– Женя, почему именно актерская профессия? Не космонавт или летчик…

– Да я ничего другого не умею делать.

– А как это определяется в детстве?

– Если вспомнить, то я хотел быть и хирургом, и адвокатом, и дальнобойщиком, и космонавтом, и продавцом в магазине, и военным. Я представлял себя в разных ипостасях.

– Поэтому избрал ту профессию, где можно побывать всеми?

– Ну пока еще не побывал, но какое-то вещи уже сыграны.

Вообще получилась смешная история: мы в школе, в начале 11-го класса, немного нахулиганили, и директриса, в качестве наказания, сказала: “За вами весь культмассовый сектор”. Следующий был День учителя, и я пел. В первый раз вышел на сцену в актовом зале и чуть не умер от страха. Я стеснительный по жизни, но тогда были какие-то комплексы, что я даже в маршрутке не мог сказать “сделайте остановку”, потому что мне казалось, что все оборачиваются и смотрят на меня. Иногда проезжал свою остановку. А тут выйти на сцену, что-то спеть. Для меня это был внутренний подвиг.

Потом был спектакль “Принц и нищий” (произведение Марка Твена – ред.) на английском языке, у нас была гимназия с уклоном на английский. Играли в ТЮЗе в Сумах – моем родном городе. А в конце учебного года мы этот спектакль показали в своей школе. Там был какой-то сумасшедший успех. Я играл Майлса Гендона, в шляпе, со шпагой… А еще когда только начали репетировать, зимой, я понял, что надо что-то решать. Весной поехал в университет Карпенко-Карого (Киевский национальный университет театра, кино и телевидения – ред.) и получил бумажку о том, что я могу проходить экзамен. Готовил прозу, басню, стих… Готовил в ванной. Читать за столом не люблю: вот открыть книжку и читать, мне нужно почему-то в ванной. По пять часов там проводил. А летом поехал и поступил. Пока готовился к вступительным экзаменам жил один, в городе никого не знал. Мухам рассказывал монологи, читал прозу, стихи, танец репетировал…

Всегда трудно, но если не трудно – то и браться за это не стоит

– А как ты пришел в театр русской драмы?

– Я учился на курсе Михаила Юрьевича Резниковича (театральный педагог, режиссер, художественный руководитель театра имени Леси Украинки – ред.). И на третьем курсе к нам приехал Георг Жено (известный немецкий режиссер, один из основателей российского Театр.doc). Летом была читка – немецкие чтения. Я видел читку NorwayToday. Тогда у нас в театре был Ваня Розин, и он с Наташей Шевченко (заслуженная артистка Украины, актриса театра русской драмы – ред.) это сделал. Потом эту пьесу решили поставить в театре. А Ваня как раз ушел из театра, и начали искать замену. И весной на моем третьем курсе пришел Георг на репетицию дипломного спектакля и выбрал меня. Я начал репетировать. Летом 2004 года мы сыграли сдачу, а 23 сентября у нас была премьера (спектакль “JULIA@ROMEO.com) на Сцене под крышей. И вот так получилось: сразу главная роль и час двадцать текста на двоих – это была крутая школа для меня. После этого я пришел в Студию (с 1995 года при театре им. Леси Украинки функционирует Студия молодых артистов). Потом был “Иллюзион” – дипломный спектакль, который Михаил Юрьевич перенес на сцену театра, а потом “Доходное место” в 2006.

– Что самое трудное в работе над образом?

– По разному. Если сразу понимаешь, что это близко к тебе, то чуть легче, а когда понимаешь, что то, что есть в этом материале, я еще не делал, а это вот вообще от меня далеко – оно даже привлекательней, потому что вот этот напряг – он хороший. Да, всегда трудно, но если не трудно – то и браться за это не стоит.

– А какие моменты приносят больше всего удовольствия в репетиционном процессе?

– Если с режиссером есть диалог, тогда это круто, что-то искать, мучиться, ошибаться. Если диалога нет – очень сложно, потому что человек пытается чего-то от тебя добиться, у тебя закрываются какие-то шлюзы, нет настоящего художественного контакта друг с другом.

– К работе с режиссерами мы еще вернемся. Интересен такой момент: многие актеры рассказывают, что когда образ в себе не находится, то приходится искать его из-вне, вплоть до чтения каких-то исторических трактатов…

– Бывает. Но тут все поштучно. Например, мы делали самостоятельную работу по Гаршину (Всеволод Гаршин – писатель, поэт XIX века, уроженец Днепропетровска – ред.) и там мой персонаж в конце немножко сходил с ума… Мы с режиссером пошли на Фрунзе (психиатрическая больница им. Павлова – ред.), я посмотрел на людей, которые там существуют… Все это есть: копаться, думать. Внутренняя работа актера – она в любом случае должна быть. Но магия в том, что если этот материал тебя греет, и ты где-то внутренним глазом видишь, как оно должно быть, и хочешь это сделать, то знаки сами приходят, разные: по телевизору что-то, в жизни…

– Бывают же моменты, когда руки опускаются и больше ничего не хочется. Как ты это преодолеваешь?

– Конечно, это такой тонкий процесс, что и психуешь, и хочется послать все к чертям, и зачем оно нужно… но опять таки, все равно, мы – люди подневольные. Есть приказ, роль такая-то, и я должен ее сделать, и никуда не денешься. А вообще, на какой-то момент нужно просто забыться, и действительно отпустить все это – оно придет. Всегда есть сомнения. Конечно, я уверен, что все будет нормально, все будет хорошо, но сомнения все равно присутствуют. После каждого спектакля думаю, “а хорошо ли сегодня было?”. И идешь, прокручиваешь это, идет какой-то внутренний анализ того, что сделал. Потому что, когда я себя ловлю на мысли “все отлично”, тогда что-то неправильно.

– Собственно о работе с режиссерами, как она складывается у тебя?

– Вот сейчас у меня педагоги Михаил Юрьевич Резникович и Кирилл Григорьевич Кашликов (народный артист Украины, актер и режиссер театра русской драмы – ред.) – мне с ними понятно! Если я с Михаилом Юрьевичем работаю, и он иногда предлагает такие вещи, где нужно внутренне себя поломать, перейти какую-то грань, но, все равно, я понимаю, что он хочет, и это кайфово. Или с Кириллом Григорьевичем – по работе над “Love Story“, “Джульетте и Ромео” (режиссерские работы Кирилла Кашликова – ред.) – у меня с ним контакт: я понимаю, куда и что мы делаем, и нету лишних “доказать, что я люблю этот материал”, или каких-то совсем “школьных вещей”. Очень круто, когда с режиссером находишь общий язык.

– Говоря о работе над “Джульеттой”, монолог Меркуцио о Мэб многих зрителей вводит в состояние шока. Он весьма необычен, с характером. Это решение Кирилла Григорьевича или твое?

–- Если бы не он, я бы так это не сделал. Мы делали это вместе, и это его решение, делать именно так. Я просто оттолкнулся и пошел дальше, а стартовые ступени ракеты все равно его. Ладно, пусть будет, я – Гагарин, он – Королев.

– Любимая из сыгранных тобой ролей?

– Меркуцио, Жадов (спектакль “Доходное место” – ред.)… Я скучаю по Асафу Сахарову в “Играх на заднем дворе”, мне нравилось это играть. На самом деле, за всеми скучаю, потому что если что-то было сделано искренне и с любовью, то об этом вспоминаешь и думаешь.

Все персонажи любимые. Потому что это же все равно я, и не любить каждого невозможно.

– А какой самый близкий к тебе образ?

– В том-то и дело, что так не скажешь. Ну вот Меркуцио – да, но это только какая-то часть меня. В Жадове другая часть меня, и Асаф Сахаров, и “Сто пятая страница про любовь” (в спектакле Авдеенко играет две роли – Алеши и Де Грие) – там тоже есть близкие мне моменты. Если отдаешь этому какое-то время, силы… Вот Дон Жуан в “Каменном властелине” (спектакль по произведению Леси Украинки – ред.). На одном из спектаклей девочка дарит мне цветы и на ухо говорит: “Меркуцио – супер!”. А мне обидно. Потому что я сейчас – Дон Жуан, и Дон Жуану обидно, что Меркуцио супер… Действительно, получается, что все персонажи любимые. Потому что это же все равно я, и не любить каждого невозможно.

– Бывает, что в силу стечения обстоятельств за актером закрепляется определенное амплуа. По отзывам из зала ты — герой-любовник и некий роковой мужчина. Это не мешает в профессиональном росте?

– Нет. Только развивает. Это прикольно. И слава богу, что есть разные на самом деле вещи. Если бы было одно и то же – я бы тогда с ума сошел. Вот у меня вчера был, например, спектакль “Джульетта и Ромео”, а завтра будет “Бумажник” (этюд из спектакля “Мелочи жизни” по короткой прозе Антона Чехова – ред.), а послезавтра –- Картер в “Жирной свинье”.

– Но это же сложно, все эти эмоциональные горки…

– Я учусь все это отпускать. Действительно, не скажу, что легко. Но все равно к этому нужно относиться на сцене серьезно, а после, сыграл хорошо – так хорошо, плохо – значит плохо, провел какой-то анализ и забыл. Потому что если все время это держать – всех не удержишь. Все равно, это все – игра.

– Какие-то комические истории из сценической жизни?

– Их много, но они такие внутренние, что зритель их не замечает, и не понимает. Из недавнего, это было скорее нам смешно. В “Джульетте” в сцене боя у меня на спине пакетик, заряженный бутафорской кровью. И я понял, что я его не лопнул, кровь еще не пошла (описывается сцена боя из спектакля, где убивают Меркуцио и Тибальта, – ред.). И я играю-играю, поворачиваюсь к Валюку Саше, смотрю на него и говорю: “До-да-ви…” українською мовою… и он мне так давил, пока спасал, что я уже чувствую, что все мокрое, кровь пошла. А Саша еще показывает зрителю руку “ААААА”, мол кровь есть, все нормально!

Вот еще мы играли “Доходное место”. С Леной (Елена Силантьева – артистка театра – ред.) во втором акте играем, я еще не вышел, она с Назаровой (Татьяна Назарова, народная артистка Украины и России, актриса театра – ред.) разговаривает, и я слышу, что в зале все время разносится какой-то звонок, какой-то рингтон, и на весь зал. Раз, два, три. Я уже вышел, у нас идет драматический момент, а телефон все включается. Уже шепоток какой-то в зале, билетерша пришла. Я даже услышал, как ему сказали “Уйдите!”. И все равно звонок включается. А в пьесе там есть момент, когда Лена говорит “А за что же тебя любить-то даром?”… Я проговариваю текст, заканчиваю “Ты же жена меня. Ты же должна любить меня, даже если бы я был последний нищий!”, и она смеется… И здесь я должен сказать ей “А вот это гадко!”. Я засек, где сидит этот с телефоном, и, не меняя текст, поворачиваюсь в зал, показывают в ту точку и говорю: “А вот это гадко!”. Аплодисменты. Я их прождал, отошел чуть вглубь сцены, повернулся к Лене и, по тексту там “А вот это гадко и безнравственно”, и я продолжил уже к Лене: “А вот это — безнравственно!”.

– Есть такой стереотип, что человек искусства должен нести в мир “вечное, доброе, светлое”. Насколько это нужно в наше время торжества общества потребления, когда в театр идут в основном поглазеть, развлечься, ну или просто как в некое элитное место? Стоит ли вообще кому-то что-то “нести”?

– Стоит! Даже тем, кто пришел в театр просто “зачекиниться”, или произвести впечатление на свою девушку. Если эта девушка ему вечером после спектакля даст, то значит я сделал свою работу правильно!

Был момент, когда ко мне на спектакль пришел друг из батальона “Донбасс”. Он в Иловайске был – из ста человек их четверо выжило. Пришел на “Доходное место”, а потом сказал, что у него мурашки пошли… И вот сам факт, что у человека, видевшего оторванные ноги и так далее, и убивавшего людей, взявшего в плен шестерых РФ-шников, и у него в каком-то моменте на спектакле, как он говорил, были мурашки, где-то он хотел плакать. Это человек который… я даже не знаю, когда он должен плакать… Значит мы свою работу делаем…

Если хотя бы один человек из зала выходит с какими-то мыслями о своей жизни, и что-то, может быть, даже решил поменять, то значит уже сработало. А оно может еще и догнать его через два дня. То есть, все равно – все не зря. Пускай кто угодно приходит, главное, чтобы приходили. Моя профессия – рождать в людях искру реакции, если она рождена – значит Большой взрыв произошел, где-то будет новая Вселенная.

Если что-то было сделано искренне и с любовью, то об этом вспоминаешь и думаешь

– Относительно недавно тебе присвоили звание “заслуженного артиста Украины”. Как вообще ты относишься к подобным “титулам”?

– Во-первых, мне было очень неудобно. Ну вот есть, например, другие люди в театре, которые отдали ему больше, чем я. Но в целом, актер ведь – тщеславная профессия, и какое-то поощрение нужно. Когда меня хвалят — мне приятно. Внутренне я говорю “спасибо”, это было бы лукавством, открещиваться. Но в серьезном круге я, например, стесняюсь говорить, что вот, я – заслуженный артист. А с другой стороны, я вроде бы и не должен этого стесняться…

– Читаешь ли ты о себе комментарии на сайте?

– Редко, я вообще не особо “дружу” с соцсетями и прочим.

– У тебя было несколько ролей в кино. Делать карьеру на этом поприще собираешься?

– Есть планы на август с одним проектом. В целом, там эпизод, здесь эпизод… почему-то у меня в кино не складывается, где-то может не ответственно отношусь к этому делу, потому что оно кажется несерьезным. Там же все обычно на скорую руку, а я спешить не люблю. В общем, с кино – все грустно!

– Актер это профессия публичная. Как ты относишься к вниманию поклонников?

– Я пытаюсь всегда идти на контакт, но если начинается какой-то, скажем так, беспредел, перегиб, то контакта не будет. Но такое редко случалось. Опять же, тщеславная профессия. Внимание – это приятно. Людям хочется как-то сблизиться, поговорить – это нормально.

– Помимо театра есть увлечения?

– Астрономия! Жена мне подарила телескоп. Пока смотреть в него не могу, потому что нужно жить за городом, чтобы не было городского освещения. Меня интересует все, что связано со звездами, планетами. Думаю, если бы не поступил на актерский, наверное, пошел бы на археологию или астрономию куда-то. История, археология, астрономия – области, которые открывают, что-то новое, откуда и как все происходит, – мне очень интересны.

– На днях завершился театральный сезон. Каким ты видишь свой идеальный отпуск?

– Забыть о театре на все это время! Обновиться. А какими способами это достигается – это уже не столь важно. Вот хорошо было бы посниматься где-то в кино, что, надеюсь, и реализуется. Вообще, все актеры в отпуске пытаются заработать денег!