Флоренский п а

Философия Флоренского

Философия П. А. Флоренского

Павел Александрович Флоренский (1882 — 1937) — последователь философии всеединства Соловьева, крупнейший представитель русской религиозной философской мысли, энциклопедически образованный человек, полиглот, обладавший блестящими дарованиями и работоспособностью, за что современники называли его “новым Леонардо да Винчи”.

П. Флоренский был прежде всего религиозным философом и оставил большое количество трудов по теологии, истории философии и культурологии. Среди них: “Столп и утверждение истины. Опыт православной теодицеи”, “У водоразделов мысли. Черты конкретной метафизики”, “Культ и философия”, “Вопросы религиозного самопознания”, “Иконостас”, “Космологические антиномии И. Канта” и др.

Главное произведение П. Флоренского — “Столп и утверждение истины. Опыт православной теодицеи” (1914). Название работы связано с древним летописным преданием, согласно которому в 1110 г. над Печорским монастырем явилось знамение, столп огненный, который “весь мир виде”. Столп огненный — это вид ангела, посылаемый волею Божией вести людей путями промысла, как во дни Моисея огненный столп ночью вел Израиль. Главная идея книги “Столп ….” состоит в обосновании мысли, что существенное познание Истины есть реальное вхождение в недра Божественного Триединства. То, что для субъекта знания есть истина, то для объекта его есть любовь к нему, а для созерцающего познания (познание субъектом объекта), — красота.

“Истина, Добро и Красота” — эта метафизическая триада есть не три разных начала, а одно. Это одна и та же духовная жизнь, но под разными углами зрения рассматриваемая. Как отмечает П. Флоренский, “духовная жизнь как из “Я” исходящая, в “Я” свое сосредоточие имеющее — есть Истина. Воспринимаемая как непосредственное действие другого — она есть Добро. Предметно же созерцаемая третьим, как вовне лучащаяся, — Красота. Явленная истина есть Любовь. Самая любовь моя есть действие Бога во мне и меня в Боге, — пишет Флоренский, — ибо безусловная истинность Бога именно в любви раскрывает себя… Любовь Божия переходит на нас, но знание и созерцательная радость — в Нем же пребывает.

Для П. Флоренского характерно изложение религиозно-философских идей не от своего имени, а как выражение церковной незыблемости истины. Истина для Флоренского — не условная величина, не средство манипуляции сознанием, а абсолютная ценность, связанная с религиозным сознанием. Абсолютная истина является продуктом веры, которая опирается на церковный авторитет.

Особенность религиозно-философской позиции Флоренского состоит в стремлении найти нравственную основу для свободы духа в господстве православных религиозных догматах и авторитетах.

Центром религиозно-философской проблематики П. Флоренского является концепция “метафизического всеединства” и “софиология”. Его замысел — построить “конкретную метафизику”, основанную на собирании мирового религиозного и научного опыта, т. е. цельную картину мира через узрение соответствий и взаимное просвечивание разных слоев бытия: каждый слой находит себя в другом, узнает, выявляет родственные основания. Эту задачу Флоренский пытается решить на базе “философско-математического синтеза”, цель которого он видел в выявлении и изучении некоторых первичных символов, фундаментальных духовно-материальных структур, из которых слагаются различные сферы реальности и в соответствии с которыми организуются разные области культуры. Физический мир у Флоренского тоже двойственен. Космос — это борьба двух принципов: Хаоса и Логоса. Логос — это не просто разум, но и культура, как система ценностей, которая есть не что иное, как предмет веры. Ценности такого рода имеют вневременной характер. Природа для Флоренского — не феномен, не система явлений, а подлинная реальность, бытие с бесконечной мощью сил, действующих в ней же, а не извне. Лишь в христианстве природа является не мнимым, не феноменальным бытием, не “тенью” какого-то иного бытия, а живой реальностью.

Наиболее сложным в теологической теории П. Флоренского считается понятие Софии, Премудрости Божией, которую он рассматривает как вселенскую реальность, собранную воедино любовью Бога и озаренную красотой Святого Духа. Флоренский определяет Софию как “четвертую ипостась”, как великий корень целокупной твари, творческую любовь Божию. “В отношении к твари, писал он, София есть Ангел-Хранитель твари, идеальная личность мира”.
В своей деятельности и творчестве П. Флоренский последовательно выражает свою жизненную задачу, которую он понимает как “проложение путей к будущему цельному мировоззрению”.

На мировоззрение П. Флоренского оказала большое влияние математика, хотя он и не пользуется ее языком. Он видит, в математике необходимую и первую предпосылку мировоззрения.

Важнейшую черту мировоззрения П. Флоренского составляет антиномизм, у истоков которого он ставит Платона. Сама истина у Флоренского есть антиномия. Тезис и антитезис вместе образуют выражение истины. Постижение этой истины-антиномии есть подвиг веры “познание истины требует духовной жизни и, следовательно, есть подвиг. А подвиг рассудка есть вера, т. е. самоотрешение. Акт самоотрешения рассудка и есть высказывание антиномии”.

Одним из столпов философского мировоззрения Флоренского является идея монадологии. Но в отличие от Лейбница, монада — это не метафизическая сущность, данная логическим определением, а религиозная душа, которая может выйти из себя через отдающую, “истощающуюся” любовь. Это отличает ее от монады Лейбница как пустого эгоистического самотождества “Я”.

Развивая идеи космизма, Флоренский углубляет тему борьбы космических сил порядка (Логос) и Хаоса. Высшим примером высокоорганизованной, усложняющейся силы является Человек, который стоит в центре спасения мира. Этому способствует культура как средство борьбы с Хаосом, но не вся, а лишь ориентированная на культ, т. е. на абсолютные ценности. Грех — это хаотический момент души. Истоки космического, т. е. закономерного и гармонического, коренятся в Логосе. Космическое начало Флоренский отождествляет с божественным “Ладом и Строем”, которые противостоят хаосу — лжи — смерти — беспорядку — анархии — греху.

Решая проблему “Логос побеждает Хаос”, Флоренский отмечает “идеальное сродство мира и человека”, их пронизанность друг другом. “Трижды преступна хищническая цивилизация, не ведающая ни жалости, ни любви к твари, но ждущая от твари лишь своей корысти”. Итак, Хаосу способны противостоять: “вера — ценность — культ — миропонимание — культура”. В центре данного процесса космизации стоит человек, находящийся на вершине и грани двух миров и призывающий силы мира горнего, которые единственно способны стать двигательными силами космизации.

В своем творчестве религиозно-философского мыслителя и ученого-энциклопедиста П. Флоренский как бы воплощал тот идеал целостного знания, который искала русская мысль на протяжении всего XIX и ХХ вв.


священник Павел Флоренский

Детство

Павел Флоренский появился на свет 9 января 1882 года, в пределах местечка Евлах (Азербайджан). Он был первым ребёнком в семье. Его отец, Александр Иванович, сын врача, русский, занимал должность инженера путей сообщения, строил мосты и дороги на территории Закавказья. Мать, Ольга Павловна (армянское имя — Саломия), принадлежала к древнему армянскому роду, поселившемуся в свое время на Грузинской земле.

Во время рождения и младенчества сына отец занимался строительством одного из участков железной дороги, и жить приходилось в товарных вагонах, для комфорта обитых коврами.

Осенью 1882 года семья Флоренских перебралась в Тифлис. Супруги, несмотря на взаимную любовь, придерживались разных вероисповеданий (Ольга Павловна была последовательницей армяно-григорианского религиозного направления). Между тем, в соответствии с волей отца, первенец был крещен в Православной церкви (по другим данным, православным священником на дому). Имя Павел было дано ему в честь святого апостола Павла.

Семья Флоренских, где помимо старшего ребёнка воспитывалось ещё шесть детей, не отличалась строгим христианским укладом, не имела обычая регулярно посещать храмовые богослужения. Жили достаточно замкнутой жизнью. Гости беспокоили их крайне редко. Родители охотно занимались воспитанием и образованием своих чад, но поскольку в доме Флоренских было множество книг, то Павел имел все возможности заниматься и самообразованием.

Поступив в гимназию, он, благодаря способностям и усердию, быстро вошёл в число первых учеников и выпустился золотым медалистом. В тоже время, как это следует из его воспоминаний, в религиозном отношении он чувствовал себя полным дичком, ни с кем не общался на богословские темы и даже не знал, как нужно правильно креститься.

Нравственный перелом

В семнадцатилетнем возрасте, Павел всерьёз осознал, что без веры, без тех высших знаний, что преподаны в Сверхъестественном Откровении, Истину не постичь. В этот период он испытал серьёзный психологический кризис.

В 1899 году, ночью, во время сна, он, вдруг, почувствовал себя словно бы заживо погребенным в рудниках, ощутил невозможность выйти из тьмы. Это ощущение длилось до тех пор, пока некий таинственный луч не принёс ему имени «Бог». Павел воспринял ночное явление как указание, что спасение — в Боге.

Другой загадочный случай произошёл несколько позже. Тогда он был разбужен силой какого-то необычного духовного толчка. Выскочив от неожиданности во двор, он услышал звук громкого голоса, дважды произнесший его имя.

На пути к священнослужению

В 1900 году Павел, повинуясь воле родителей, поступил в Московский университет, на физико-математический факультет, а в 1904 году с отличием окончил его. Наряду с изучением специальных дисциплин, он увлекался и философией, и историей искусств. По окончании Московского университета ему было предложено остаться при нём, но он, вопреки предложению и протесту родителей, поступил в Московскую духовную академию.

Этому событию предшествовало знакомство со старцем, епископом Антонием (Флоренсовым). Желая скрыться от мирской суеты и соблазнов, посвятить себя Богу, Павел стал испрашивать у него благословения на вступление в монашество. Как ни велик и спасителен монашеский путь, но старец, зная как угодить Богу, посоветовал Павлу не следовать за душевным порывом, но получить надлежащее образование, поступив в Московскую духовную академию. В том же году он послушно исполнил эту рекомендацию.

За время обучения в академии с П. Флоренским произошёл и такой случай. В марте 1906 года, когда страна была охвачена бунтарскими настроениями, он выступил в храме при академии с призывом к народу не становиться на путь кровопролития, братоубийства. При этом он не преминул указать на смертную казнь как на дело безбожное. Ввиду того, что эта речь была издана, не имея предварительного согласования с цензором и имея политический окрас, действия студента Флоренского оценили как незаконную политическую акцию и заточили на три месяца в тюрьму. Лишь вмешательство духовного начальства, выступившего с ходатайством, избавило его от участи узника.

В 1908 году, успешно окончив обучение, Павел Александрович остался в академии преподавателем философии. В 1914 году он защитил магистерскую диссертацию, а со временем получил звание профессора.

П. Флоренский не оставлял мыслей о монашеском подвиге, но его духовник наотрез отказывался дать ему соответствующее благословение. Вместе с тем, безбрачное состояние затрудняло для Павла и путь ко священству, о чём он тоже задумывался. И вот, Промысл Божий свёл его с девушкой из крестьянской семьи, Гиацинтовой Анной Михайловной, отличавшейся скромностью и простотой нрава. В 1910 году П. Флоренский заключил с ней брачный союз. Анна Павловна явила собой пример надёжной супруги и матери. Она горячо любила и своего мужа, и пятерых, родившихся в браке, детей.

В апреле 1911 года Павел Флоренский был посвящён в иерея. Поначалу он служил как сверхштатный священник, в храме, расположенном близ Троицко-Сергиевой Лавры, затем в Покровском храме при академии. Наконец, он был определен для служения в домовой церкви при приюте для престарелых сестер милосердия. Отец Павел трудился там вплоть до закрытия приюта в 1921 году.

С 1912 по 1917 год он работал редактором в известном издании «Богословский Вестник».

Послереволюционный период

С наступлением кровавого революционного хаоса, трансформацией государственной и политической системы, в стране развернулись гонения на Церковь, последовали расправы над духовенством.

Отношение отца Павла к событиям, связанным с Октябрьской революцией и её неизбежными следствиями, было неоднозначным. С одной стороны, он выказывал некоторую лояльность тем политическим преобразованиям, которые совершились после Февральских событий, но с другой стороны, он, конечно же, не мог относиться спокойно ни к широкомасштабной атеистической пропаганде, ни к насилию в отношении верных чад Церкви.

Первые годы советской власти отец П. Флоренский работал в комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры. Благодаря его личному участию (и участию других членов комиссии, неравнодушных к расхищению и истреблению ценностей) многое было сохранено.

Примечательно, что когда власти намеревались совершить очередное святотатство — изъять мощи преподобного Сергия (согласно формальному предлогу, для того, чтобы перенести их в музей), — отец Павел, руководствуясь совестью и патриаршим благословением, совместно с графом Ю. А. Олсуфьевым, скрыл от поругания честную главу. Действовали они тайно, на свой страх и риск. Факт изъятия завуалировали, подменив главу Сергия другой, взятой из подклетий собора.

После закрытия Троице-Сергиевой Лавры отец Павел сменил несколько рабочих мест. Одним из них было место профессора при Высших художественно-технических мастерских. Какое-то время он трудился консультантом при заводе «Карболит», а затем руководил испытаниями и научными исследованиями. В период с 1922 по 1923 год П. Флоренский возглавлял отдел материаловедения при ГЭЭИ. За время работы в качестве научного специалиста, он достиг определенных успехов, совершил ряд научных открытий, сделал несколько изобретений.

Отмечают, что отец Павел долгое время ходил на работу в подряснике, что, конечно же, при всём уважении к нему как к специалисту, не могло не вызывать у руководства глубокого недовольства, раздражения. Но такова была его принципиальная пастырская позиция. Известно, что у П. Флоренского была возможность эмигрировать из СССР, однако он посчитал своим нравственным долгом остаться.

В 1928 году отец Павел попал в поле зрения правоохранительных органов по Сергиевопосадскому делу и был арестован. Правда, на этот раз заключение было недолгим. Очередной арест, связанный с делом о контрреволюционной организации, состоявшийся в феврале 1933 года, закончился строгим приговором: заключить в ИТЛ сроком на 10 лет.

Поначалу заключенного отправили по этапу в лагерь «Свободный», в восточной Сибири. Позже его определили в БАМЛАГ, в научно-исследовательский отдел. Там он занимался изучением возможностей строительства объектов в условиях мерзлоты. В ноябре 1934 года П. Флоренского доставили на Соловки. Здесь он был привлечен к проблематике добычи йода из водорослей.

В 1937 году отца Павла Флоренского этапировали в Ленинград. 8 декабря 1937 года года его расстреляли.

Творческое наследие

Как священник и как представитель интеллигенции отец Павел Флоренский явился автором многочисленных работ, в том числе, связанных с научно-технической деятельностью.

Что касается его богословских произведений, не все они признаются бесспорными. Между тем, ввиду глубоких и содержательных мыслей, они занимают видное место и могут быть полезны современному читателю.

Среди его трудов можно выделить: Столп и утверждение истины, Иконостас, О терафимах. Что такое идолы Лавана, и с какой целью Рахиль похитила их у отца? (Предисл., публикация и примеч. А. В. Пономарева), Проповеди, Стихотворения, Все думы — о Вас.

Старый новый год в Зверевском центре всегда проходит по-разному. В этом году его отмечали открывшейся по этому случаю выставкой Василия Флоренского «Где родился, там и пригодился».
Все знают, что в Москве никогда ничего вовремя не начинается, да? Но вот стоит тебе один раз чуть-чуть припоздниться (по уважительной, между прочим, причине), как мероприятие, конечно же, обязательно начнется вовремя.

на фото:
1) Опоздав на какие-то дежурные минут 15, мы вошли в зал и были, признаться, нехило удивлены, что все уже в сборе.
2) Виновник торжества — художник Василий Флоренский.

на фото:
3) Поздравления.
4) Плов.
5) Крест.

на фото:
6) Искусствовед Елена Романова.
7) Это было довольно смешно, что первый тост доверили произносить человеку, потерявшему голос, которого все присутствующие знали, как Леву. Тем не менее, тут же нашлись помощники, которые с удовольствием дублировали его слова громко на весь зал.

на фото:
8) Дьякон Сергий (крайний справа) провозгласил «Многая лета».
9) Тем для обсуждения было предостаточно.

на фото:
10) Мама.
Мне почему-то вспомнился фильм «По семейным обстоятельствам», где блистательная Елена Ханаева играла маму художника в исполнении не менее блистательного Евгения Евстигнеева:
— Я не знаю, чего он там нашел, но я знаю, что он потерял цвет.
— Мама, ну что ты только говоришь.
— Я знаю, что я говорю.
11) Искусство в горшочке.

на фото:
12) Радость общения.
13) Живопись.
Все фото: (с) Максилла Кузнецов
А все-таки жаль, что Толик так и не спросил, как собирался, у Василия, какое отношение он имеет к Флоренции.
P.S.
Зверевский Старый Новый год 2012: http://maxilla-k.livejournal.com/288697.html
Зверевский Старый Новый год 2011: http://maxilla-k.livejournal.com/230185.html

Tags: Зверевский центр, в кругу друзей, выставки, игра ослов, посты 1201 — 1500, православие, современное искусство, фото, художники, цитаты
Current Location: Москва, м. Динамо
Current Music: Femme Fatales (Роковые красотки) — музыка к серии Killer Instinct

Культура Золотого и Серебряного века

Флоренский — Розанову. Розанов — Флоренскому. Письма.
Основное вступление.
Письма самый искренний жанр литературы. Иногда чувствуешь легкие уколы совести, когда читаешь чужую переписку. Пусть это даже будет переписка классиков, использованная во всех ученых словарях. Все равно — это сродни подглядыванию в замочную скважину, только вместо тайн, совершаемых за закрытой дверью спальни, здесь — текст предназначенный для одного единственного человека. И этот человек — не ты. Читатель в физическом плане — становится тенью, в моральном — может даже и подлецом, но желание непреодолимо и чаще всего вознаграждается познанием того, что никто и никогда не написал бы в романе и не сказал бы вслух.
Как Фуко рассматривает сексуальность в своем знаменитом сочинении (имеется ввиду «История сексуальности»)? Не как переживаемое, а как анализируемое. Сексуальность для него объект исследования, а он не субъект переживания. Такой взгляд не полон. Я хочу видеть, что происходит в спальне, ощущать себя тенью чьей-то жизни, а не читать сухой отчет об этом. Но даже зрительная картина не так важна как мое состояние наблюдателя — это важнее всего того, что я вижу в полумраке. В письмах Флоренского и Розанова переживаемое соприкасается с анализируемым. Из этого «трения» возникает «задыхание» мыслью, очень тонко отмеченное как-то Василием Васильевичем.
Давно хотел сделать пост о понимании сексуальности в Серебряном веке, но думал, что многого я сказать не решусь, а говорить не все — подло и грешно. Следующая переписка скажет больше, чем я мог бы сказать и скажет честнее. Из объемного количества писем, опубликованного в 29 томе сочинений Василия Розанова, буду публиковать не все. Кое-что мне просто лень перепечатывать. А моей личной цензуре подверглись письма посвященные делу Бейлиса, которые придется разобрать когда-нибудь в отдельном порядке. Причина довольна понятна — на неокрепшие умы такие письма, написанные абсолютно гениальным человеком, каким был Флоренский, действуют весьма возбуждающе. Но разобраны они будут обязательно. Демократия ведь.
Основные темы письма:
«Содомично ли христианство?» и «отношение христианства к вопросу пола», «отношение христианства к плоду и младенцу»

21 декабря 1908 г. Сергиевский Посад

Сергиевский Посад XII. 21.

Дорогой и многоуважаемый Василий Васильевич! Вот уже ровно месяц прошел, как я собираюсь докончить письмо к Вам, начатое по получении Вашего. Простите за промедление, причиною которого множество спешных работ. Весьма тронут Вашей любезностью взяться за мою книжечку. А если она Вас задела, то я доволен вдвойне. Не стану скрывать от Вас, что у Вас учился и учусь весьма многому. Но не скрою и того, что несмотря на все мое глубокое уважение к Вам, несмотря на всю мою личную любовь к Вам, Вы – враг мне, и я – Вам. Посчитаться с Вам – необходимо. И если Вы шлете мне вызов, то я принимаю его. Но я не буду писать Вам статьи, а лишь набросаю некоторые мысли. Так мы прямее и честнее подойдем к делу.

Прежде всего, я решительно не понимаю, в чем Вы опровергайте меня. Вы идете мимо меня, на мгновение лишь соприкоснувшись со мною; у Вас получается просто иная (а не противоречивая со мною) посылка, которой я воспользуюсь для силлогизма:

Major. Истина есть христианство (П. Флоренский)

Minor. Христианство есть содомизм (В. Розанов)

Ergo, conclusion: Истина есть содомизм.

Ну, и что же? Отсюда ведь можно только сделать одно практическое заключение.

“Любящий Истину да будет содомистом, боящийся же содомитства да бежит от Истины”.

Скажите же, Василий Васильевич, в чем Вы опровергли меня? Даже если я признаю целиком все Ваши рассуждения, то Вы ничего не говорите против меня, а лишь высказывайте самостоятельную мысль. Однако выкладок Ваших я не признаю.

Но я прекрасно понимаю затаенный смысл Ваших слов. Вы хотите запугать словом “содомизм”. Напрасно, Василий Васильевич! Если человек с мясом вырывает из себя рассудок, то, право, после этого Ваши “буки” только забавны. Вы знаете чего мне (воспитанному на математическом мышлении и всосавшему с молоком матери научную строгость), чего мне стоило сказать: Credo quia absurdum (Верю, ибо абсурдно – Тертуллиан, прим. мое) . И, после этого, я совершенно спокойно отвечаю Вам: “Содомизм – так содомизм. Не запугаете”.

Вы хотите отдать себя Христу по-жидовски, на условиях (“Если Вы мне это разъясните, как Кантор, корень из двух, то я признаю Христа Сыном Божиим. А без этого и т.д.”). А я этого не признаю и не хочу признавать, так и знайте. Если Вы просто отрицаете Христа, то, м.б., Сам Он придет к Вам на помощь. Но если Вы не знаете ни беззаветного отречения, ни беззаветной любви, то Вы “прогорькли” и не увидите спасения. Если Христос Сын Божий, то Вы не смеете торговаться с Ним, должны признать при всяких условиях, должны без доказательств перескочить через “урнингов” (гомосексуализм, влечение к особи своего пола – прим. мое.), столь Вас смущающих, отказаться от своего недоброжелательства к “бессемености”. Если же Христос – не Сын Божий, то Вам не должно не сдаваться ни при каких условиях, хотя бы была уничтожена в Вашем сознании боязнь бессемености и проч. Что делаете – делаете скорее, но без самосохранения, без расчетов. Этого я безусловно не принимаю. Если Христос – Христос, то нет жертвы, которую следовало бы принести Ему. И если бы я Вам все разъяснил, что Вы спрашиваете с меня, то и тогда Вы не имеете права сдаваться перед антихристом.

Однако, меня удивляет то, что Вы так настаиваете на этом пункте. Василий Васильевич! Мы пишем о важном для нас обоих, поэтому не сердитесь на речь вполне откровенную: я не верю или почти не верю Вашей искренности, когда Вы ужасаетесь содомизму. Не Вы ли жалуетесь чуть ли не каждодневно на стесненность половой жизни? Не Вы ли высказывайтесь, что чем больше – тем лучше; что должно соединяться где угодно; когда угодно, c кем угодно? Не Вы ли чуть ли ни прямо призывали к кровосмешению и даже скотоложеству? Поверьте, что я говорю вовсе не для осуждения. Я только спрашиваю, какое основание и какое право имеете Вы хулить содомизм (действительный или мнимый – увидим далее). Вы говорите тоном тяжкого осуждения: “христианство – содомично”. А должны были бы радоваться: “Вот, мол, новый тип (помимо, напр., скотоложества) полового общения, новая разновидность мистики плоти”. Прав же, я не верю искренности Вашего возмужения, подозреваю за ним совсем иную действующую причину, — нерасположение ко Христу, — лично к Нему, а затем и ко всему, что с Ним связано. Не потому Вы отталкиваетесь от христианства, что считаете его содомичным, а потому осуждаете содомизм, что подозревайте его в христианстве, христианство же не любите. Христианство же не любите, ибо оно требует самоотвержения, а Вы хуже огня боитесь всякой трагедии, всякого движения. Вы живете только настоящим. Вы хотите мыслить мир статически, перенося на него атрибут Вечности. Вы хотите боготворить мир. Христианство не дает Вам сделать этого, — вот Вы раздражены на христианство и затем – на содомизм. Я глубоко убежеден, что будь Вы убеждены в этом богохульстве, которое Вы написали мне о Господе, Вы нисколько не отталкивались бы от Христа, и от ап. Павла, и от Афанасия В. Но Вы сами себе не верите.

Содомично ли Христианство? Вы утверждаете это со всею решительностью. Я, с такою же решительностью, выставляю антитезис.

Вы вполне правы, если скажите, что содомический дух имеется у некоторых христиан. Но Вы неправы, видя мистическую пружину этого духа в христианстве. Сейчас, в письме, не буду доказывать своего антитезиса (желаете – предоставлю Вам целое исследование), а скажу только общую аргументацию.

Содомизм есть явление столь же присущее человечеству, как и половое влечение. Содомизм коренится в человеческой природе гораздо глубже, нежели это (часто) полагают, хотя выражен он бывает нередко едва заметными для неопытного наблюдения полу-тонами.

Я не стану решать вопроса, что это: поврежденность ли природы человеческой, или нормальное явление, но я безусловно убежден в универсальности содомии. Во все времена и у всех народов она была весьма распространена и, — самое характерное, — всегда и везде считалась особого рода утонченностью, “духовностью”, чем-то высшим, благородным, или, во всяком случае, вполне дозволенным и, часто, — рекомендуемым.

Я не понимаю, многоуважаемый Василий Васильевич, как Вы, при Вашем обостренном зрении в этой области, не видите вещей столь бросающихся в глаза. Неужели Вы не чувствуете (Вы!), что весь эллинизм есть содомический цветок, не говоря уже о восточных культурах! Античная философия была философией не индивида, и не семьи, и не народа, а философией эсотерического кружка, “школы”, причем строение этой философской ячейки было содомическое, а педерастия являлась одним из главных воспитательных средств. Чтобы не видеть этого, надо ослепнуть. Недаром Лукиан Самосатский, этот последний отпрыск античной культуры, как нельзя более метко определил сущность античного философствования, как содомию, и содомию, как почву для философствования: “Львы не совокупляются со львами (т.е. у них нет содомии), потому что они не философствуют”.

Простите, Василий Васильевич, что мне Вам приходится твердить мысли столь избитые.

Посмотрите теперь, кто высказывался против этого общечеловеческого явления, кто стал мыслить противоестественно. Во-первых, Египет (обратите внимание, что египетский язык по новейшим исследованием считается семитским, а египетская культура весьма сближается с еврейской; в Египте же – и обрезание); во-вторых – Библия и, в-третьих, христианство. Или, б.м., сперва Библия, потом Египет, потом христианство, — не знаю точно. Упомянутые три культуры теснейше связаны между собою. И они, совокупно, осудили содомию, тогда как весь остальной мир практиковал и практикует содомию повсюдно и, главное, с сознанием нормальности, допустимости ее. Христианство высказалось против содомии, мощно задержав ее, парализовало, изгнало. Но т.к. христианство в этом своем стремлении является силою, идущею против общечеловеческих потребностей (“противоестественно”), то оно не могло окончательно и бесповоротно истребить ее. Однако, практически, можно сказать, что в христианских странах содомии нет. Поскольку есть христианство, постольку нет содомии (православное общество: крестьянство, купечество, духовенство). Напротив, когда выступают наружу антихристианские воззрения, тогда расцветает и содомия (Возрождение, наша эпоха). Содомия есть явно вне-христианское начало, врывающееся в ограду церковную.

Из содомии Вы выводите детоубийство и считаете последнее собственно христианским явлением. Но ведь это – абсурд, Василий Васильевич! Поверьте, я не понимаю, как можно говорить подобные нелепости. Неужели Вы в самом деле так увлекаетесь собственными схемами, что совершенно перестаете видеть исторические данные?
Я вовсе не отрацию детоубийства в среде христиан. Готов даже признать его более напряженным, нежели оно считается возможным. Не отрицаю детоубийства ни в метафорической (нерождение детей, — хотя тогда “детоубийцею” оказывается всякий, кто только не совокуплялся всякий раз, когда на это есть чисто физическая возможность), ни буквального.
Но я признаю детоубийство в христианстве, как раз с тем же внутренним отрицанием его, как и содомию. Детоубийство есть явление универсальное, узаконенное религиею, моралью и философией, не говоря уже о праве всей древности, и у человека, сколько-нибудь знакомого с древнею жизнью, да и вообще с внехристианской жизнью – волос становится дыбом на голове при воспоминании об ужасах детоубийства, которое, как эпидемия, царило над миром. Ведь основным началом древней семьи не было одно рождение, равно как таковым не было и чувство естественной привязанности. Родиться еще не значило жить. Родившийся – полуживотное. У него нет ни богов, ни культа, ни родителей; у него нет даже духовной сущности, души. Чтобы даровать ему душу, его надо приобщить мистической сущности рода, ему надо наложить родовое имя. Чрез ритуальное nominis impositio (придание имени – прим. ред.) ребенок входит в род и семью чрез сакраментальный акт, в составе которого всегда имеется очистительная церемония, имеющая ввиду снять скверну рождения (“крещение”) и посвятительная церемония, дающая мистическую сущность (“миропомазание”). До этой церемонии с ребенком можно делать все, что угодно, ибо он – еще не человек. Я не говорю уж о древних народах не классических. Напомню о римлянах, которые более, нежели кто-нибудь регламентировали права каждого. И тут ребенок до вступления в семейный культ, есть с религиозной точки зрения абсолютное ничто. Безграничная paterna potestas (власть отца – прим. ред.) нависает над ним с момента первого его движения в материнском чреве. Abacato partus (выкидыш –прим. Павла Флоренского) был мерою не только законную, но и рекомендуемою моралистами и философами, этими духовниками римского мира. Указывались даже способы к наилегчайшему произведению выкидыша, согласно желанию отца. Что такое зародыш? Часть матери, не более; — часть “материнского чрева”, не имеющего самостоятельного существования – nondum animal (еще не жившее существо – прим. ред.) Таков взгляд всей древней философии (Эмпедокл, Герофил, Аристотель, Гиппократ, стоики). Родившись, ребенок подлежит expositio – выбрасыванию, подкидыванию, и существовало в Риме даже определенное место на берегу одного озера, куда было принято (“хороший тон”, обычай”) выбрасывать детей на съедение собакам. И нельзя даже думать, чтобы это делалось по воле отца. Нет, достаточно было отцу не высказать прямого желания оставить себе младенца (uberos tollere), ритуально подняв его с земли, чтобы ребенка без дальнейших разговоров выбрасывали. Выбрасывание было нормою. Я не стану приводить Вам доказательств и подробностей сказанного. Возьмите любое сочинение по эволюции семьи, нравственности (Летурно, Сутерланд, Эванс etc.), по римскому праву (обратите внимание на “Учение об отцовской власти по римскому праву” Л. Загурского, Т. III и IV, особенно Т. III стр. 24-25 и 29 – 36) и, надеюсь, Вы не станете спорить со мною. Христианству пришлось выдержать страшную войну из-за родившихся и рождающихся младенцев, ибо только христианство стало видеть в ребенке не “часть материнского чрева”, а самоценную личность. Только при Юстиниане, если не ошибаюсь, было уничтожено paterna potestas – выкидывать ребенка. Только христианство осудило производство выкидыша. А если так, то детоубийство среди христиан есть такое же христианское явление, как кража и убийство. Почему Вы не считаете воровство специально христианским явлением? И опять таки обращаю внимание на духовенство. Потому-то оно и многочадно, что у него, безусловно, нет “детоубийства” ни метафорического, ни буквального.

Итак, Ваше утверждение о содомичности христианства и вытекающем из этой содомичности детоубийстве – сплошная иллюзия. Но, за всем тем, на мне лежит обязанность не только констатировать иллюзорность Вашего утверждения, но и объяснить возникновение иллюзии. Ведь иллюзия, как иллюзия все-таки факт и, следовательно, вы правы, требуя объяснения этого факта. Но, дорогой Василий Васильевич, из того напора, ч которым, Вы требуете объяснения, я неизбежно заключаю, что Вы даете мне право говорить откровенно. Я и говорю так.

Что такое христианство в своем отношении к полу? Есть ли оно просто стихия пола (+2), или отрицательная стихия пола (-2) или нечто иррациональное, с точки зрения пола и его отрицания, но имеющее собственную, самостоятельную реальность и силу, — нечто стоящее выше +2 и (-2), то есть корень из 2? Т.к. Вы доказали, что христианство – не (-2), а я доказал, что оно не (-2), то остается третья возможность, что оно 2. Оно подымается выше категории пола, берете ли Вы его с + или с (-), открывается новый мир, где нет “ни мужеский пол, ни женский”, равно как нет и “урнингов”, а есть новая жизнь и новая тварь. Да, христианство бессемено, но не в том смысле, что оно + семя заменяет (-) семенем, а в том, что оно поднимается над семенем, открывает в человеке такую точку, до которой уже не достигает семенность. Неужели Вы никогда не задыхались от созерцания этой мировой сексуальности? Я не хулю ее. Но если нет ни одно места, не облитого семенем, то ведь и задохнуться можно. Христос, — Господь и Бог, — дает забыть о ‘Ваших” категориях мировосприятия, позволяет видеть мир не в свете +2 или (-2), а sub specie aeternitatis et sanctitatis (С точки зрения вечности и святости – прим. ред.) Во Христе получаем сладость ангельского бытия. Вы не понимаете того, что мы можем отдохнуть “на груди у Христа, у ног Христа” от “Ваших” тем. Он не спросит содомит ли Вы или нечто иное, а просто скажет: “Забудь, на минуту забудь обо всем плотяном, посмотри на лазурь, где нет ничего этого”. Смотрите Василий Васильевич, как бы вам не было в аду такого наказания: посадят Вас в комнату, где со всех сторон будут торчать фаллы, где только и будет действительности, что под углом зрения пола. И восплачите Вы ко Христу, которого оскорбляете. Замучаетесь, стошнит Вас. Будете простирать руки, чтобы идти на какие угодно муки, лишь бы не видеть всего под углом зрения пола, и тщетно будет Ваше отчаяние: “Где сокровище Ваше, там и сердце Ваше будет”.

Но Христос (корень из 2) все же – в мире. Как же его понимают те, кто не хочет подняться над +-2? Они пытаются распластать корень из 2 на плоскости +-2, а это невозможно. Тогда неизбежно начинается беснование. Ангельская чистота – для беса всегда притягательна. Но бес не только не очищается, но разжигается еще хуже. Если бес “половой”, он видит в святости содомизм. Если бес “содомичный”, он видит в святости половую грязь. Вспомните сцену из 2-ой части “Фауста”. Когда погребают Фауста, Ангелы, уносящие душу Фауста, разжигают чувственность (“содомизм”) Мефистофеля, а розы их приносят ему нарывы. Скажу Вам прямо. Ваше противление Христу (Которого Вы понимаете, конечно, лучше нежели я, вследствие чего Ваше отрицание не отрицание каких-нибудь социал-демократов, а гораздо злокачественнее) вселяет в Вас бес. Вы притягиваетесь к христианству, вожделеете его, но притягиваетесь содомически. Свой содомизм в отношении к святыням Вы проектируете на эти святыни. А между тем стоит Вам отказаться от самотутвержденя, сказать Христу без всяких условий, смиренно: “Господь мой и Бог мой!” как иллюзия исчезнет мгновенно. Вот Вам и объяснение 2.

Василий Васильевич! Я знаю, что я, еще мальчишка, пишу Вам, почти гениальному писателю, непозволительные дерзости с точки зрения общественной. Но поверьте, что мое горячее уважение к Вам вынуждает к тому. Не сердитесь на меня. Если же я в чем ошибаюсь, то я охотно соглашусь с Вами, когда Вы мне покажете ошибку.

Мой сердечный привет детишкам Вашим и супруге. Я не раз вспоминаю, как провел с ними когда-то 1 ½ — 2 часа в детской.

Вам же да поможет Господь, которого Вы гоните.

Преданный Вам Павел Флоренский.

Мой адрес: Сергиевский Посад (моск. Губ.), Петропавловская ул., д. Ивоилова, Пав. Александр. Флоренскому.

«Несравненный педагог, рожденный быть пастырем»

Священник Александр Ельчанинов известен посетителям нашего сайта. В России знают его «Записи», впервые вышедшие в Париже в 1935 году в издательстве «ИМКА-Пресс». Они тайно перевозились в СССР, выходили в самиздате, а с 90-х годов были переизданы во многих городах нашей страны. Личность отца Александра, его биография вызывают большой интерес. Мы попросили рассказать об отце Александре Павла Васильевича Флоренского, внука священника Павла Флоренского, который любезно согласился ответить на наши вопросы.

Павел Васильевич Флоренский – профессор РГУ нефти и газа им. И.М. Губкина, академик РАЕН, Международной Славянской академии наук, искусств и культуры, АН Республики Абхазия, член Союза писателей России. П.В. Флоренский – старший внук священника Павла Флоренского, публикатор и исследователь его трудов. Он также автор ряда монографий и сотен статей по геологии, изучению Земли из космоса, экологии.

«Наша семья за 1/2 года до смерти мужа. Мой муж, я, Наташа, Кирилл, Маша – наши дети». Фото из личного архива Павла Васильевича Флоренского. – Павел Васильевич, Вы как представитель рода Флоренских и как человек, занимающийся изучением личности о. Александра, лучше многих можете рассказать нам об этом великолепном пастыре.

– Вы правы, я действительно с детства многое знаю об отце Александре. Из семейных рассказов, из разговоров со стариками в Тифлисе, где я часто бывал. Позже я познакомился и переписывался с его матушкой, Тамарой Владимировной, бывал в Париже в семье их дочери Марии Александровны, говорил с теми немногими там, кто помнил отца Александра. Отец Александр был очень близким другом моего деда священника Павла Флоренского. В тяжелые и опасные годы нашей семье удалось сохранить письма Александра Ельчанинова к его другу Павлу Флоренскому.

– Расскажите, пожалуйста, что Вам известно о ранних годах жизни Саши Ельчанинова? В какой семье он воспитывался, какая культурная атмосфера его окружала? Что известно о его родителях?

– Александр Викторович Ельчанинов происходил из семьи потомственных военных. Он родился в Николаеве, где его отец Виктор Яковлевич Ельчанинов в то время служил штабс-капитаном 58-го пехотного полка. Его матерью была Екатерина Ивановна (в девичестве Оссовская), дочь надворного советника. Крещен был Александр 13 апреля того же года, а Таинство Крещения совершил полковой священник Николай Руднев. Отец Александра закончил службу в 1891 году в чине подполковника Новобаязетского резервного пехотного полка, командующим батальоном, кавалером ордена Святого Станислава 3-й степени. Через два года он умер, и его вдова осталась с четырьмя детьми на руках: Николаем, Александром, Борисом и Евгенией. Семья жила в Тифлисе, где прошло детство и юность Александра. Надо сказать, что в эти времена Тифлис был одним из важнейших центров русской культуры, окруженным инородцами и иноверцами. Семья Александра была очень небогата, жила на пенсию. Хотя Александр и был вторым сыном, он чувствовал себя старшим, и с самой юности фактически содержал семью. Он учился на деньги меценатов, подрабатывал частными уроками.

– Как вы считаете, в силу чего сдружились гимназисты Павел Флоренский, Володя Эрн и Саша Ельчанинов? Что-то, наверное, их объединило?

– Ельчанинов, Эрн и Флоренский были одноклассниками во 2-й Тифлисской классической гимназии, которая была уникальным учебным заведением. Преподавание велось тут на высочайшем уровне. Многие ее выпускники стали впоследствии известными деятелями. Вместе с ними тут учились Бурлюки, Розенфельд (будущий товарищ Каменев), Церетели, Асатиани и другие. Выпуск 1900 года был особенно блистательным – 9 золотых медалей. Когда друзья учились в старших классах, в гимназию пришел новый учитель древних языков Георгий Николаевич Гехтман. Он-то и сыграл важную роль в их становлении и выборе дальнейшего пути. Г.Н. Гехтман создал в гимназии кружок по изучению истории и философии, куда и вошли А. Ельчанинов, В. Эрн, П. Флоренский. Их кумиром был философ Владимир Соловьев. По окончании гимназии в 1900 году они дружно решили отправиться учиться в российские столицы, мечтая познакомиться и поклониться Владимиру Соловьеву. Уже в дороге они узнали, что Владимир Соловьев скончался. Владимир Эрн и Павел Флоренский поступили в Московский университет, один на историко-филологический, другой на физико-математический факультеты, а Александр Ельчанинов на историко-филологический факультет Петербургского университета. Все время учебы студенты переписывались со своим учителем Георгием Николаевичем, встречались с ним, когда приезжали к родным в Тифлис. Г.Н. Гехтман был замечательным человеком и педагогом. Связи с ним его ученики сохранили на всю жизнь.

– Какие особые черты отличали Сашу от его сверстников в ранней юности – что уже тогда привлекало к нему людей?

– Думаю, что высоким призванием А. Ельчанинова была педагогика. Еще будучи в гимназии, он давал частные уроки, так как семья его после смерти отца испытывала материальные затруднения. Но дело было даже не в помощи семье. В гимназии было принято, чтобы старшие ученики помогали младшим. Так вот, вокруг Ельчанинова возникла группа ребят, которых так и называли «ельчаниновцы», с ними он ходил в походы, обсуждал интересные книги, беседовал на различные темы. Так было и позже, когда Александр учился в Петербурге, когда вернулся в Тифлис и преподавал там в гимназии, созданной Владимиром Левандовским. Впрочем, это стиль русской педагогики – кружковство, воспитание в коллективе разных поколений детей. По себе знаю, что это еще и особенность многодетных семей, когда с раннего детства возишься с младшими, а с тобой возятся старшие и так беспрерывно. А потом свои дети, внуки. Ученики, с которыми занимался в гимназии и мой дед П.А. Флоренский, не забывали его, писали ему письма в Москву, позже в Сергиев Посад, рассказывали о своих кружковских занятиях, просили советы, книги. Это был «тифлисский», «гехтмановский» педагогический стиль. Подобно Ельчанинову, учениками всю жизнь был окружен второй брат его друга Павли Александр Флоренский, преподававший в тифлисской школе, а потом в университете. Его ученики становились членами его семьи. Один из них Евгений Константинович Устиев, крупнейший геолог страны, считая себя приемным сыном Александра Александровича Флоренского, отправился вслед за ним в 1937 году в концлагерь в Магадан и был рядом с ним до последнего его дыхания.

– Как известно, у достойного человека и достойная семья – образец, смотря на который люди пытаются выстроить отношения и в своих семьях. Что вы знаете об отношениях в семье о. Александра? Я имею в виду не семью, в которой он вырос, а ту, которую он создал. Как она начиналась, что замечали окружающие необычного в ней? Кого выбрал Александр себе в жены, что это вообще за человек – будущая матушка будущего о. Александра?

– Супругой А.В. Ельчанинова стала Тамара Владимировна Левандовская, дочка генерала Левандовского. Думаю, она была такой же девушкой, какой были сестры моего деда П.А. Флоренского: Юлия, Ольга, Елизавета, Раиса. Я переписывался с Тамарой Владимировной, познакомился с ней в 1970 году, когда она впервые приехала в СССР. Следует сказать, что семьи Ельчаниновых, Эрнов и Флоренских были очень дружны: дружили между собой мамы, дружили младшие дети, а позже – и супруги Владимира, Александра и Павла. Александр был последним из трех друзей, кто связал себя узами брака. Он так дорожил друзьями, что произвел своего рода «смотрины», отправив к ним в Москву юную Тамару. Вот что он пишет моему деду в Посад из Тифлиса в конце 1916 года:

«Милый Павлуша, у меня к тебе большая просьба. В этом году кончила у нас гимназию и поехала в Москву дочь генерала Левандовского Тамара Владимировна, моя любимая ученица, православная христианка, о душевных качествах ты сам будешь судить, а я умоляю тебя принять ее, когда она приедет в Посад, как меня самого: тебя она хорошо знает по «Столпу» и моим рассказам. Она человек редкой, фантастической правдивости, но застенчива и самолюбива, но Анна Мих. и ты сможете добраться до ея души. Для начала распроси ее обо мне…»

О том, как состоялось знакомство, а потом и дружба, много десятилетий спустя рассказала мне матушка Тамара. Мне кажется полезным и интересным знать это от нее самой, поэтому приведу отрывок из ее письма ко мне:

«…в начале 17 года я была в Москве и, по желанию моего будущего мужа, была в Посаде у Павла. Он был необыкновенно внимателен и мил ко мне, много рассказывал и распрашивал, водил показывать Посад и я, по молодости лет, вообразила, что мое общество ему так интересно. Но потом выяснилось, что мой буд. муж не сдержал данного мне обещания и написал Павлу и другому своему другу Вл. Эрну о том, что я его невеста. Павел показывал мне тогда ряд пакетов, завернутых в газетную бумагу и лежавших в ряд на нижней полке книжного шкафа и сказал, что это «рукописи, ожидающие печати». Потом я встречала его у Эрнов, на его лекциях в особняке Марг. Кирилловны Морозовой и еще ездила к нему с его братом Андреем, другом и одноклассником моего брата…»

Тамара Владимировна тяжело переживала кончину супруга. Пережить горе помогали заботы о детях и работа. Вот как она пишет об этом:

О Тамаре Владимировне можно говорить долго, поистине, она была не только поддержкой и опорой своего супруга, но и его верной ученицей. Огромную радость приносили ей ее дюжина внуков, которыми она была окружена в последние годы своей жизни. Она радовалась тому, что ее сын Кирилл продолжал дело своего отца и много сил отдавал воспитанию своих детей и детей русских эмигрантов.

– Как вы оцениваете эмиграцию Александра за границу? Ведь многие его соотечественники (в том числе и друг о. Павел Флоренский) остались на Родине, взяв на себя крест мученичества?

– В далекие диссидентские годы пелась такая песенка: «Вызвали меня в политотдел, спросили, почему я вместе с танком не сгорел…». Вправе ли мы спрашивать у людей того времени про этот «танк»? Можно благочестиво восхищаться теми, кто остался, сменил «Париж на Соловки и восхотел до конца разделить судьбу со своим народом», как говорил про моего деда о. Сергий Булгаков. А те, кто уехал… В начале 20-х годов прошлого века началось, как писали в наших школьных учебниках, «триумфальное шествие советской власти», шествие это приблизилось к Тифлису. Перед многими тогда стал выбор. Выбор стал и перед генералом Левандовским. Этот выбор предложил ему барон Врангель, бывший в то время начальником штаба Кавказского фронта. Он звал генерала, героя войны, Георгиевского кавалера, в Белую Армию. Генерал Левандовский ответил, что «не воюет со своим народом». Тогда ему был предоставлен вагон для «эвакуации», как говорили тогда. Но «эвакуированные» испили горькую чашу изгнанников. Честь и хвала им, что ни они, ни их дети не стали «иванами, не помнящими родства». Говорят, что Родину не унесешь на подошвах башмаков. Они несли ее в сердце, а любовь к ней и вечную тоску по ней передали своим детям. Тамара Владимировна, наделенная поэтическим даром и писавшая стихи, удивительно проникновенно сказала мне об этом в одном из своих писем:

«…Надеюсь очень еще побывать в скорости и повидать всех вас. Но сейчас я погружена в большую работу, а к весне – , как до того собиралась ехать в Ваши края, – ожидается у моего сына новый младенчик: т.ч. я должна быть на своем посту бабки, и нянчить остальных детей. Т.ч. этим событием мои планы несколько расстроены. Конечно, – можно отложить до осени, – но дни тогда кoротки, рано темнеет. Но зато м.б. удалось бы удовлетворить мою грибную страсть и найти где-нб. в подмосковной роще маленький крепкий боровичек. Здесь тоже это водится, но без русского запаха. И леса и цветы мало пахнут. Не думайте, что это мы здесь вообразили себе от избытка патриотизма и угрызаемся ностальгией – это действительно – факт, м.б. происходящий от истощения почвы. И цветы здесь мало пахнут, хотя и выгоняют тут цветы фантастических размеров и необычайной раскраски (напр. – голубые розы, хотя тона странного, зеленовато-голубого).

Ностальгия же у нас у всех (даже у детей, и близко своей страны не видевших) очень сильна, хотя и любим здешнюю страну и людей. Сын мой в своем письме из Москвы писал «я в первый раз в жизни почувствовал себя «у себя» – он был на выставке 62 г. …»

– Какую культурную и религиозную обстановку встретил Александр Ельчанинов, когда приехал во Францию из бывшей России?

– Это только что прозвучало в письме Тамары Владимировны. Впрочем, эмигрантская литература об этом времени велика. Тогда люди, хорошо знакомые и питавшие друг к другу абсолютное доверие, оказались оторванными от Родины и предоставленными местным газетам и собственной фантазии. А спустя почти век это трагическое состояние оторванности от России окрашивается в форму драматического раскола. Было время, когда в России только два архиерея не сидели в концлагере, повторяю, два. Как легко было оборвать эту нить! Ведь ясно всем, что без архиерея рукоположить, передать непрерывность благодати от Спасителя к Апостолам и далее, невозможно. Если бы эту непрерывную цепь большевики прервали, то мы бы стали как одна из групп староверов – беспоповцами. Высокопреосвященный Антоний (Храповицкий), который, кстати, переписывался со священником Павлом Флоренским, сохранил в изгнании горящую свечу, которую пытались погасить в России, тем самым беря на себя роль потенциальной жертвы за Церковь и Россию (уничтожили же Эфрон и Цветаева Кутепова в Париже). Точно также в России эту роль взял на себя сначала патриарх Тихон, а потом его местоблюститель Сергий. Таким образом, каждому достался свой крест или по силам, или по обстоятельствам: одним жертва на Голгофе, а другим сохранение свидетельства. Кому что доверено. О. Александр, по-видимому, с честью нес тот крест, который он мечтал возложить на себя сразу после того, как его друг Павля стал священником (об этом тоже есть в письмах).

– Каков оттенок переписки о. Павла Флоренского с Александром Ельчаниновым? Можно ли её сейчас где-то прочитать или хотя бы ознакомиться? Может быть, у вас есть такая возможность?

– Оттенок? Полное доверие, дружба в том высоком смысле, о котором пишет в главе о дружбе «Столпа и утверждения Истины» мой дед. Что касается переписки, это около сотни писем Александра Ельчанинова к Павлу Флоренскому, начиная с 1895 года и почти до отъезда Александра Ельчанинова из России. В детских письмах, когда мальчики разъезжались на каникулы, они пишут друг другу о книгах, которые читают, о наблюдениях над природой, об опытах, которые проводят, делятся размышлениями о жизни. Создается впечатление, что они просто жить не могут друг без друга – упоение дружбой и пониманием. Большой блок переписки – это студенческие годы. Как я уже говорил, Александр Ельчанинов учился в Петербурге, а Флоренский и Эрн – в Москве. Они регулярно пишут друг другу, рассказывают о преподавателях, обмениваются книгами. В 1902–1903 годах Александр Ельчанинов входит в литературно-философские круги Петербурга, знакомится и сближается с Дмитрием Мережковским, Зинаидой Гиппиус, Василием Розановым и другими. Переписка Флоренского и Ельчанинова в это время настолько интересна и общественно значима, что Дмитрий Мережковский просит их оформить ее для публикации. По ряду причин в те годы это не получилось, но позже материалы переписки легли в основу диалога «Эмпирея и Эмпирия» Павла Флоренского, который он посвятил своему другу А. Ельчанинову. Флоренский и Ельчанинов переписывались и позже, когда Павел Флоренский поступил в Московскую Духовную академию, закончил ее, принял священство. Письма этих лет – своего рода дневник, летопись интенсивной общественной и культурной жизни блистательного русского серебряного века. Всю жизнь Александр Ельчанинов стремился быть рядом со своим другом Павлушей. Лучшим временем своей жизни он считал то, когда жил вместе с Павлом Флоренским в Сергиевом Посаде. В одном из писем он признается, что ни в одном месте не чувствовал себя так легко и радостно, как «под кровом Преподобного», а «возможность для себя правильной жизни» представляет только около него, Павлуши. Чтобы передать атмосферу этой удивительной дружбы-слиянности, приведу фрагмент одного из писем А. Ельчанинова моему деду, написанного 10 апреля 1916 года из Тифлиса в Сергиев Посад как раз в Тот Праздник, который мы теперь отмечаем:

«Милый и дорогой Павлуша, Христос Воскресе!

Как бы я хотел приветствовать тебя так не машинными клавишами, а «устами к устам». Передай мои приветы Анне Михайловне, Васеньке и всем домочадцам, которые меня знают.

Твое письмо я принял как чудо и Божье указание – суди сам. В страстную субботу я, как всегда с трудом, пробегал мысленно обычный для меня уже лет пятнадцать путь: размышляя о себе, своих детях и школе, я неизбежно приходил к мысли об общине и церкви, и раздумывая, где это можно осуществить, как собрать вместе всех милых и любимых людей… с несомненностью пришел к мысли, что помимо и без тебя мне не прожить. Последнее время я страшно увлечен огородом и в госпитале обработал сажен 20 квадратных и поэтому и представляю себе дело так: церковь, … огороды, а кроме того – мастерския, коровы и т.д. Сегодня, в Светлое Воскресение, я думал об этом все утро, а около 3 часов получил твое письмо. Я не сомневаюсь, что это указание, на которое не может быть апелляции, таких указаний я получал в жизни несколько, одно из них – твои просьбы о моем поступлении в Моск. университет, но я – ты тоже это знаешь, обычно смотрел в сторону прямо противоположную указаниям Судьбы. Теперь ты должен помочь мне не уклониться…»

Дальше в письме обсуждается их совместный план создать недалеко от Сергиева Посада православную школу, план, который они неоднократно обсуждали и которому, увы, так и не удалось осуществиться. К сожалению, письма самого Флоренского к Ельчанинову, судя по всему, не сохранились. Бытует легенда, что письма были закопаны где-то в саду одного из домов в Тифлисе, когда Ельчанинов покидал Россию. Вряд ли это так. Вот что написала мне Т.В. Ельчанинова 15 марта 1967 года:

«…Дорогой Павел Васильевич, – не могу Вам сказать, как я была рада получить Ваше письмо… Должна сказать, что в первый момент, увидав Вашу подпись, я, вопреки всему, подумала, что письмо от Павла. Даже почерк Ваш мне показался похожим на его почерк. Недоразумение, конечно, тут же выяснилось, но и на самом деле – письмо Ваше дает какую-то живую связь с памятью Вашего деда, лучшего друга моего мужа.

Как часто и много говорил он мне о Павле. Можно сказать, что образ Павла сопутствовал нашей жизни. Написать о нем он так и не успел по настоящему, как собирался. Не сделал этого из-за постоянной занятости, все ждал момента, чтобы целиком заняться этим и так и не дождался. Отдельные, отрывочные записи о Павле сохранились в небольшом количестве, главное все мы оставили у Сашиного брата, и все это погибло в трудные годы. А вместе с тем, – это были ценнейшие записи о русском культурном прошлом, и совсем напрасно их уничтожили…»

Так что есть письма А.В. Ельчанинова к П.А. Флоренскому, есть письма с воспоминаниями о них обоих Т.В. Ельчаниновой, адресованные мне. Мне кажется, что было бы правильнее всего, если бы они пришли к читателю из рук тех, кто этого достоин. Я мягко уклонялся от предложений предоставить их к публикации в различных светских и околоцерковных издательствах. Думаю, что, правильно избрав место публикации писем отца Александра, мы должны подтвердить то, что есть: он принадлежит Русской Православной Церкви.

– Как Вы считаете, что сопровождало выбор Александром Ельчаниновым священнического служения, осуществившегося в Ницце?

– В начале прошлого века закладывались семена того, что будет. Что-то пало на камни, что-то попало на дурную почву, а что-то, как косточки финика, лежало в земле годы, готовясь к тому, чтобы вырасти сразу в пальму и дать плоды. О тех семенах, что пали на камни, нечего говорить. Второй случай – большевики, которые после отказа Государя исполнять свои обязанности и оставившего Россию «бесхозной» в руках Временного правительства, взяли ее в свои руки и держали до недавнего времени.

Иной путь заложил Владимир Соловьев, сын чопорного профессора и ректора Московского университета, который так и не нашел сил войти в Церковь. Он так и умер странником на пути к ней. Но по проложенным одиночным следам пошли другие, и пошли дальше. Флоренский был в эти годы первым (раньше него был, пожалуй, только Брянчанинов), а уж по его следам, я подчеркиваю, по его следам священниками стали гусар-монах Булатович (один из деятелей имяславия), бывший марксист Булгаков и педагог Александр Ельчанинов. Это теперь нормально, что священник – кандидат физмат наук, а тогда поступок Флоренского вызвал возмущение. Сохранились письма к нему, в которых люди его круга изумляются: «Как могли Вы, человек образованный и т.д.» Теперь многие пошли и идут по пути Флоренского, став его духовными последователями.

– Что лежало в задачах и основах РСХД, которое организовал о. Александр? Какие проблемы возникали в первые годы его существования?

– Представьте себе, несколько миллионов русских в первой четверти прошлого века оказались вне Родины. Владыка Василий (Родзянко), вспоминая о том, как его семья уходила из Новороссийска в изгнание в 1920 году, говорил мне, что они называли это «эвакуация» и считали, что разлука с Родиной продлится недолго. Русские люди, оказавшись в иноязычной и часто инославной среде, хотели сохранить себя как русских, как православных, вырастить своих детей русскими. Для этого были созданы различные объединения по национальному и конфессиональному принципу. Таких организаций было много. Что касается меня, то я хорошо знаю и дружу с супругами Федоровыми, кто долгие годы руководил во Франции объединением русской православной молодежи «Витязи», девиз которой «За Русь, за веру». Организация собирала русских мальчиков и девочек со всего света на летние лагеря в Провансе, во Франции. Руководители «Витязей» подарили мне созданные ими прекрасные учебники «Пособие по родиноведению» и «Пособие по русскому искусству», направленные на православное воспитание детей и молодежи. Русская эмиграция создала «вторую» Россию, Россию в изгнании. Дмитрий Мережковский, с которым хорошо был знаком в России отец Александр, сказал о русских эмигрантах: «Мы не в изгнании, мы в послании». Многие из них сохранили в своей душе Россию, память о России, сохранили веру. Подобные цели ставила и РСХД, в организации и руководстве которой принимал участие о. Александр, а позже и его сын недавно почивший Кирилл. Вот как пишет об этом Т.В. Ельчанинова:

«…Мы и здесь делаем все, чтобы они /дети/ оставались русскими. Например – до 5 лет, до возраста школы, наши дети не говорят ни слова по-французски, чтобы русский язык хорошо в них утвердился. Лет в 5-6 идут в школу, не зная ни слова по-французски – но через 3-4 месяца говорят как французы. Дома – всегда только по-русски. Кроме того в четверг и воскресенье все они ходят в русския школы, кот. в большом количестве организованы здесь с тем расчетом, чтобы каждый ребенок в любом квартале Парижа мог сам пешком дойти до школы. Там преподается полный курс русской литературы, истории и географии. На все каникулы и на все лето большинство детей едет в лагери и детские колонии для русских детей. Да – теперь кроме русских школ, почти во всех лицеях (так зовутся здесь гимназии) преподается русский язык в качестве «второго языка», т.к. полагается всем учащимся изучать два иностранных языка. Почти все берут английский и русский (я говорю о русской молодежи), но часто это делают и французы. Но французы до смешного мало способны к языкам, в отличие от англичан и, в особенности, от немцев, не говоря о русских.

– Известно еще то, что А.В. Ельчанинов был великолепнейшим педагогом по призванию. Дети его окружали и любили с самой его юности. Они с ним попросту дружили, а он любил их. Также есть сведения, что остались некие записи или наброски о принципах преподавания и воспитания о. Александра. К сожалению, до сих пор эти основы не известны никому. Что Вы знаете об этом?

– Систему православного воспитания Александр Ельчанинов прорабатывал вместе с отцом Павлом. В 1918 году он прислал из Тифлиса моему деду свой план организации православной гимназии, в основу которой были заложены четыре начала: «земля, античность, национальность и православие». Вот как в письме отцу Павлу от 21 апреля этого года он раскрывает эти пункты:

» I В основе большинства изучаемых наук и быта школы лежит практическая работа над землей и обработкой ея продуктов. Поэтому школа должна быть непременно не в городе, в местности пригодной для разнообразных культур…Это же предполагает, что воспитанники живут в школе, что неизбежно кроме того во всякой школе, ставящей себе и воспитательные задачи.

II Второй цикл наук располагается вокруг понятия античности (Египет и Греция и Библия), лежащей в основе европейской и русской культуры…

III Третьей основой школы будет понятие русской национальности, которая объединит преподавание русского языка, литературы, истории… изучение народного языка, мировоззрения и фольклора, с практическими работами по собиранию и изданию материалов.

IV Завершением этих трех отделов жизни и изучения явится православие, с одной стороны как воспитывающая сила (Церковь при школе, православный уклад школьной жизни, участие в богослужении), а с другой как итог и вершина изучения античности и народа…»

«Наше последнее лето – мы оставили детей с бабушкой и уехали в Савойю в глубину гор и лесов и прожили месяц в найденной пустой избе, никого не встретив и даже не могли заплатить за жилье, т.к. никто не пришел ни разу. Запросто ходила к нам лиса, т.к. собака еще не приблудилась». Фото из личного архива Павла Васильевича Флоренского. К работе в такой школе А. Ельчанинов предполагал привлечь и общего с Флоренским учителя Г.Н. Гехтмана, и своих московских друзей, и своих собственных учеников. Учитывая политические обстоятельства (напоминаю, идет 1918 год), он предлагает придать делу вид кооператива. Удивительным образом то, что не случилось в Сергиевом Посаде, А.В. Ельчанинов реализовал во Франции, куда привели его эмигрантские пути. В первые годы эмиграции, поселившись на юге Франции, А. Ельчанинов занимался сельским хозяйством, был окружен учениками и друзьями, а затем принял священство по благословению отца Сергия Булгакова. Эти идеи реализуется сейчас и у нас, в России. Мой сын Василий, художник, преподает живопись и иконопись учащимся воскресной школы храма Преподобного Марона в Старых Панех. Мой внук десятилетний Иван учится в православной гимназии «Радонеж» на юго-западе Москвы, причащается почти еженедельно, а его мечта – стать алтарником.

– Что сталось с семьей о. Александра после его кончины? Как устроилась их жизнь дальше?

– Мне снова хотелось бы предоставить слово Тамаре Владимировне, которая так написала о себе и своей семье в 1967 году: