Монархические взгляды

С НАМИ БОГ!
КТО ТАКОЙ МОНАРХИСТ?
С давних пор многие мыслители пытались ответить на вопрос — что такое монархия? Лучше она или хуже республики? От Бога она или от людей? За этими глобальными вопросами остался в тени простой вопрос — монархист, каков он? Хотел бы подчеркнуть — не монарх, а именно монархист!
Мышление большинства людей стереотипно: то есть они не вырабатывают свои взгляды на основе каких-то данных и своих рассуждений (три способа получения истины: эмпирика, логика, Божественное Откровение), а принимают их на основе того образа, с которым их мышление ассоциирует данное понятие.
Для того чтобы немного пояснить, приведу пример. Волк, какой он? Большинство, наверняка, представили тощего серого волка из воспоминаний, сформированных виденными в детстве мультиками. Причем, скорее всего, волка представили в лесной чаще. Таков стереотип. Он вырабатывался годами: через рисунки, через мультфильмы. В действительности же, волк только на крайней степени истощения выглядит столь худым, как его изображают. В лесных чащах волки не живут, а предпочитают степную местность, где больше добычи.
Аналогично и с монархистом. Из книг, преимущественно советских, из твердо заученных (не осознанных, а именно заученных) формулировок научно-диалектического материализма Маркса с его формационно-классовым подходом выработалось определенное видение монархиста. На основе классового подхода — это аристократ, представитель высшего, правящего состояния. Наше мышление начинает рисовать высокого худощавого мужчину лет сорока, с красивою рукою с длинными розовыми ногтями, кажущуюся еще белее «от снежной белизны рукавника» (Тургенев), «волосы у него с проседью, одет он во все серое, он кавалер нескольких орденов, у него высокий лоб, орлиный нос, и лицо его не лишено известной правильности черт» (Стендаль), усы, пенсне, французское prononciation… Этакий Павел Кирсанов Тургенева или господин де Реналь Стендаля.
С другой стороны, оппоненты монархии не могли игнорировать многомиллионных членств в монархических партиях начала прошлого века. Поэтому нужно было повесить как можно больше ярлыков, насколько возможно, создать непритягательный образ: необразованный погромщик, одетый в оборванные и поношенные вещи, двумя словами — спившийся пройдоха (сравните с карикатурами Лансере или Соколова). Высокий лоб, узкие и маленькие глаза, расплывшиеся черты лица, щетина, маленький нос — это не идейный враг коммунизма или либерализма (смотря от эпохи), а совращенный чуждыми трудовому народу элементами (аристократами, смотрите абзацем выше) криминалитет и необразованный пролетариат.
Я бы хотел особо обратить ваше внимание на то обстоятельство, что в подсознании русского народа, воспитанного советской школой, при слове «монархист» возникают именно такие ассоциации. Почему же они создавались, и почему их две? Ответ прост: чтобы оттолкнуть массы от монархии уже на подсознательном уровне. Оклеветать монарха не так легко, хотя и это делалось в советское время (да и сейчас делается) с завидной регулярностью. Поэтому действуют на заложенную в подкорку головного мозга поговорку: скажи мне, кто твои друзья, и я скажу тебе, кто ты! Нужно было опорочить монархистов. Вот они, те, кто собираются вокруг Престола! Неужели ты, порядочный и честный труженик, хороший семьянин, захочешь стать в одну шеренгу с ними?
Эта цель всегда достигается в виде карикатур, говорящих образов: сразу же вспоминается карикатура из «Крокодила» — царь сидит на шее рабочего, поп в это время вынимает у него из кармана деньги, а «нетрудовой элемент» погоняет нагайкой. Такие образы надолго запоминаются. Когда их воспринимают как бесспорное, когда им верят, то не задумываются об их истинности или правдивости. Поэтому монархисты сегодня ведут борьбу не столько с идеологией либерализма или коммунизма, сколько с теми ярлыками, которые на них самих повешены либералами и коммунистами.
Почему образов два? Чтобы укрепить неприятие к монархическому движению. Эти образы обостряют наиболее низменные чувства человека: зависть и презрение. К человеку, изображенному в первом образе, воспитанный на коллективизме рабочий испытывает зависть («ишь, богатеев развелось!»), а ко второму — презрение («сборище ленивых тунеядцев!»). При этом хочет того человек или нет, но его мышление создает комбинированный стереотип — ассоциацию. Скажем, когда Петрову говорят, что Иванов монархист, Петров представляет не аристократа и не погромщика (если, конечно, он лично с Ивановым не знаком), а человека, к которому Петров привык испытывать презрение и нелюбовь, то есть плоды двух исследованных нами образов. Если же Петров знает Иванова, причем знает его с хорошей стороны, то реакцией у Петрова станет недоумение, поскольку сознание придет в противоречие с рисуемыми бессознательным образом. По Фрейду, конфликт ego и id.
С тем, что неприятие к монархии обусловливается не сознательными доводами, которые есть у человека, а именно бессознательными ассоциациями приходится согласиться, исходя из практики монархической пропаганды. Наиболее действенными оказываются не направленные на поиск положительных сторон монархии аргументы, а аргументы, направленные против образов, на которые мы ранее указали. Допустим, просто шок вызывают у собеседника-немонархиста сведения о том, что монархистами были Менделеев и Булгаков. Уважение к этим личностям порождает у Петрова скорее желание как-то разобраться в этом вопросе, чем отторжение, как было в случае с неизвестным ему Ивановым.
Каков же на самом деле монархист?
Начнем с версии Ивана Солоневича — русский крестьянин: от природы труженик и консерватор. Как пишет по этому поводу Солоневич: «Основные признаки русской народной психологии — это политический консерватизм и волевое упорство» («Диктатура слоя»). Такой же теории придерживался Константин Победоносцев. При всем глубоком уважении к Солоневичу и Победоносцеву даже из их цитат видна их же неправота и подмена ими понятий — смешение терминов консерватизм и традиционализм. Часто эти понятия путаются. Монархизм — это наиболее последовательная, ортодоксальная и чистая концепция традиционализма. Монархизм является консерватизмом только тогда, когда в обществе царят традиционные ценности. Если же общество ушло от них (как это произошло у нас в России), то консерватизм и традиционализм перестают быть синонимами и превращаются в антонимы.
Исторически прикладное понятие о традиционализме зарождается в Испании в ходе карлистских войн. Карлисты выступали под лозунгом: «?Dios y fueros!» — «Бог и привилегии!». Их идеалом были традиционные ценности испанского народа: католичество, абсолютная монархия (Rey netto), традиционные привилегии (хотелось бы подчеркнуть особо, что ими обладали все сословия, в том числе и крестьяне — в форме различных сервитутов). В 1840 г. карлистские войны завершились поражением карлистов, но процесс формирования двух основных течений продолжился: в 1854 г. началась Четвертая революция в Испании, приведшая к власти генерала О’Доннеля. В период между Четвертой и Пятой революциями (1856-1868 гг.) власть попеременно была то у либерального правительства (О’Доннель), то у традиционалистов (генерал Нарваэс).
Таким образом, сформировалось представление о традиционализме, как одной из ветвей консерватизма (партия Нарваэса называлась Консервативной). Это не совсем так, как мы уже отмечали, хотя классический подход именно таков. Неоконсерватизм, как и либеральные и социал-демократические концепции, выступает за поступательную модернизацию общества по пути утверждения либеральных ценностей, что мы можем видеть на примере Евросоюза в виде Баррозу или Петеринка. Традиционализм представляет альтернативу как консерватизму в смысле слепой консервации старых порядков, как это было в Империи Цин, так и либерализму, ибо традиционализм выступает за развитие, прогресс, но на основе принципиально иных ценностей — традиционных ценностей общества. Тех ценностей, которые формировались у нации веками, тех ценностей, которые каждый ребенок усваивает сызмальства с молоком матери. Таковыми являются: традиционная для этой нации религия, обычаи и традиции, жизненный уклад.
Консерватизм — вера тому, что есть; традиционализм — верность традиции. Крестьянство — консервативная общность людей. Приученные к колхозам, отученные работать с желанием крестьяне неохотно отказываются от этого плохого обычая — надеяться на кого-то. Крестьянин не является монархистом априори, потому что он крестьянин или русский крестьянин. И ссылки на шуанов Вандеи или крестьянство, приведшее к власти Наполеона III, неосновательны. Тогда это была правда, но для сегодняшней России это фикция, ни чем не подтверждаемая. Тех мужиков, о которых писал Солоневич, нет более.
Поэтому образ монархиста в виде русского мужика неверен. В этом глубокое заблуждение соборников, которые пытаются достучаться до глубин деревенской души. В минувшем году мне пришлось участвовать в организованном монархистами во Владимирской области крестном ходу. Он проходил в историческом месте, где теперь деревня. Когда монархисты-горожане стали под хоругвями идти крестным ходом, поя «Царю Небесный», «Достойно есть» и «Боже, Царя храни!», ничего, кроме недоумения, лица сельских обывателей не выражали.
Думаю, что, пытаясь выявить образ монархиста, нам нужно исходить не из классового или формационного подхода, ибо они априори направлены против монархии, а из личностного подхода: выявить качества, присущие настоящему монархисту, и в них разглядеть его подлинный образ. Образ монархиста, ибо это категория политическая, и она определяет отношение к: 1) вере; 2) праву; 3) государству и Государю; 4) обществу; 5) личности.
Монархист — человек верующий. Он верит в Бога, но он не монах. Монархиста не нужно и даже нельзя изображать в рясе. Священники и иноки могут, а как писал св. мученик Владимир, митрополит киевский (†1918), даже должны быть монархистами, но это не есть их главная сущность. Сущность инока — посвящение Богу, смирение своей воли волей Божией. Инок отдает себя всецело, стремясь к совершенству. Монархист — это категория государственная. Он не столько стремится быть совершенным, сколько знает, где есть совершенство, в Ком оно заключено, и старается, в силу греховности человеческой природы, не быть личностью аморальной. Он верит, но не отрекается от мира. Он живет в миру и работает для наиболее благоприятного устройства земного царства. Его стихия — стремление к прогрессу. Но прогресс он понимает так, как его описывал Даль — духовное развитие. Монархист видит истину, но он лишь обыватель в сравнении с иноком. Он живет по заповедям, но, с точки зрения Церкви, не стремится к совершенству, ибо служение монархии есть форма его призвания, замысел, который сотворил о нем Господь. Церковное же совершенство невозможно без отказа от мира. Светские лица прославляются несравненно реже, нежели лица духовные. Это еще одно глубокое заблуждение соборников. Они хотят из жизни сделать монастырь, не понимая или не желая понять, что это не только бессмысленно, но и противно самой сущности христианства. Христианство — жизнь по Богу, жизнь в Боге, но для каждого она своя: вспомните свв. Константина, Маврикия, Филарета, Юстиниана и др.
Отношение монархиста к праву — вопрос долгий и тяжелый. Ему посвящается многочисленная литература. Наиболее яркое исследование в этой области — «О монархии и республике» Ильина. В рамках статьи без доказательств приведем некоторые ключевые аспекты этой проблемы — проблемы монархического правосознания. Поясним, что правосознание — это то, что мы вкладываем в понятие права, каким мы видим право. Для монархического правосознания характерна идея справедливости. Достаточно сказать, что монархизм, как наиболее естественная политическая идеология, теснейшим образом связана с естественными сущностными характеристиками явлений. Во многих языках слово право происходит именно от слова правда, справедливость: в латыни право — ius, а справедливость — iustitia; в немецком — Recht и Gerechtigkeit; в русском — право и справедливость и др. Важным для монархиста является то, что он видит справедливость, понимаемую им, как сущность права, в ранге и обоснованном неравенстве. Следует особо обратить внимание на слово «обоснованный». Чувство ранга заключается в том, что монархист желает лучшему — лучшее, открывает для него простор для деятельности и самореализации на благо обществу и государству. Обоснованность привилегий является условием их существования. Привилегии даются способным ими воспользоваться людям: и овому убо даде пять талант, овому же два, овому един, комуждо противу силы его (Мф. 25,15). Понимание того, что Господь разделил девять талантов между тремя рабами не поровну, на чем настаивают демократы, является сущностной отличительной чертой монархиста. Глубокое понимание справедливости этой библейской истины является его духовным наполнением.
В отношении государства монархист является творящим субъектом, а не объектом воли монарха, на что указывает тот же Ильин, о чем пишет Солоневич в «Народной монархии», а Тихомиров в «Монархической государственности». Ценность монархиста в отношении к государству как нельзя точнее объяснил министр иностранных дел при Николае II граф Ламздорф: говорить монарху что думаешь, пока он не принял решения, и исполнять приказанное, когда приказ поступил. Монархист — это подлинный помощник и товарищ для монарха. Подданство — это связь монарха и индивида, но сущностной характеристикой этой связи является любовь. Нельзя быть монархистом, не испытывая к монарху любви, а любовь — это не потакание, а забота. Монархист заботится о монархии, потому что монарх для него — олицетворение государства, в нем воплощена, персонифицирована государственная идея.
Монархист любит родину, ибо монархическая идея сугубо национальна. Невозможно создать «монархический интернационал» в долгосрочной перспективе. Монархист нацелен на свое Отечество, оно ему дорого. Ему чужды понятия космополитизма и превознесение себя над обществом. Индивид реализовывает себя, действуя в своих интересах на благо интересов общественных.
Каждый человек индивидуален: его нужно понять и осознать. К нему нужно найти свой особый подход. Нельзя межличностные отношения свести к пустым математическим формулам. В реальной жизни даже математика оказывается лишенной значимости. Сфера ее применения в реальной жизни — физика и химия, а эти науки сплошь полны различных поправочных коэффициентов, которые должны сгладить «идеальные шероховатости» математических формул. Так и тем более так дела обстоят и в науках общественных. Личность тем и ценна, что она личность, что в ней, лишь Единому Богу ведомым способом соединены уникальные и неповторимые качества. В этом уважении к личности можно найти всю глубину монархиста, как человека. Честь (внутреннее нравственное достоинство человека, доблесть, честность души и чистая совесть) и благородство (поступки, поведение, понятия и чувства, согласные с истиной и нравственностью) определяют внутренний мир монархиста. По сути своей, если мы хотим написать портрет монархиста, то воплотить мы должны именно эти качества — честь и благородство. Чувство ранга неизбежно приводит к социальной дифференциации, и это правильно. На вершине монархической системы состояний находится дворянство, причем дворянство не кастовое, а дворянство качественное. Качествами же дворянства являются именно честь и благородство. Они не могут существовать вне Бога, ибо без Бога нет совести, нравственности и, главное, Истины. Они не могут существовать без ранга, ибо ранг определяет и вознаграждает доблесть, честность и порядочность. Они не могут существовать без уважения к другому — ибо без него нет уважения к самому себе.
Вот он портрет монархиста, портрет монархиста теоретического, но реального. Реальность заключается в том, что монархист не только тот, кто соответствует этим качествам, но и тот, кто стремится им соответствовать. Монархиста от республиканца в повседневных оценках отличает всего одна черта, которая является следствием того внутреннего мира, который мы сегодня исследовали. Монархист видит в другом человеке личность, брата, поэтому общество для него семья. Республиканец видит в другом человеке индивида, поэтому общество для него коллектив. Dixi.
Антон ЛЮБИЧ
Соратник РИС-О
Минск
Февраль 2005 г.
«Монархистъ» № 52, 2005.

nngan

Приступая к написанию этой статьи, автор ее, разумеется, отдавал себе отчет в том, что она едва ли будет способствовать его популярности в определенных (определенных патриотических) кругах. И, быть может, не стоило бы с ней торопиться, если бы не ряд фактов, уверенно указывающих на то, что вопросы, которым эта статья посвящена, становятся все более актуальным. Точнее — все более опасными..
Относительно недавно в сети (и не только) стали все чаще появляться материалы, которые в той или иной форме содержат идею, которую можно было бы назвать идеей «царской непогрешимости», или же царебожничеством. Сейчас данное мiровоззрение постепенно оформляется в более-менее логичную (разумеется, по своему) систему. Пока еще она не обрела таких видных и «раскрученных» апологетов и пропагандистов, как идеологии «православного» сталинизма или «русского» язычества, однако в скором времени это, вероятно, произойдет. Основные же положения данной схемы таковы:
1) Монархия является единственной богоустановленной и угодной Богу формой власти.
2) Соответственно, кто не монархист, тот не православный.
3) Верность Православию невозможна без верности Монарху. Отсюда верность Монарху является главным фактором, определяющим верность Православию.
4) Монарх (Царь, князь) получает при венчании на царство благодатные дары Св. Духа, необходимые для прохождения сего высочайшего царского служения. Помышляющие иначе — еретики.
5) В силу этого, воля Монарха есть воля Божия. Только носителю монаршего звания, вдохновляемому Духом Святым, виден верный путь государства и народа. И даже если он совершает что-либо явно вредное, то и это соответствует Божиему замыслу и неподсудно разуму какого-либо другого человека, тем более — подданного. В крайней своей степени это воззрение вытекает в следующий тезис:
6) Все, исходящее от Монарха — благо и имеет божественную санкцию. Все, идущее вразрез с монаршим мнением или делом — зло.
Данное мiровоззрение, доведенное до статуса категорической догмы, в самом скором времени может превратиться в угрозу Православию и Православному монархизму. Более того: уже поступают сигналы, что данная система взглядов привлекла внимание определенных заинтересованных кругов. Что, в свою очередь, может привести в скором времени к ее относительно масштабной разработке и пропаганде. С весьма печальными последствиями для дела Русского Возрождения.
У многих, быть может, уже возникает вопрос: а что же плохого в этих взглядах? Разве это не Православный Монархизм — ну, разве что, чуть более радикальный? Действительно, большинство из вышеприведенных тезисов верно. Даже более того — там нет ни одного вполне неверного принципа; есть лишь некоторые перегибы и слишком уж простые, примитивные обобщения. В этом смысле данное мiровоззрение, безусловно, является более тонким и внешне схожим с собственно православно-монархическим и национально-русским, чем «православный» сталинизм или, тем более, псевдорусское язычество. Но именно поэтому оно является и весьма опасным; ибо за кажущейся «ревностью» о чистоте Веры скрывается в сущности чуждая Православию по своей духовной природе концепция, которая может принести нам в обозримом будущем множество бед.

«ДЕТИ! ХРАНИТЕ СЕБЯ ОТ ИДОЛОВ. АМИНЬ» (1 ИН. 5:21)
К сожалению, мы, ныне живущие православные христиане, нередко забываем о том, каков глубинный смысл апостольских слов, вынесенных в заглавие настоящего раздела. Казалось бы, чего непонятного! О поклонении пням и деревьям, ясно, и говорить не стоит. Понятно, что нельзя есть, например, идоложертвенное — какой-нибудь кришнаитский прасад, иудейскую мацу и т.п. Но все это — частности, за которыми мы порой забываем принципиальную суть данной нам Богом заповеди: не поклоняйтесь идолам — не подменяйте тварью Творца! Идолопоклонство начинается там, где место Бога-Творца занимает тварь.
В основе своей христианская система ценностей строится на одной ясной идее: единственной Абсолютной Ценностью является Христос Бог. Христос — центр и смысл нашего бытия, «путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6). Христианская жизнь (как минимум, в идеале) есть жизнь во Христе и для Христа. Все же прочие ценности являются более или менее значимыми лишь относительно Бога. Всякая личность и всякий вообще феномен обладает по определению обусловленной ценностью. И эта обусловленная ценность определяется волей Божией об этой личности или об этом предмете и, в случае личности, наделенной свободной волей, определяется также тем, насколько воля этой личности соответствует Божиему о ней замыслу.
Соответственно, всякая попытка утвердить некую абсолютную ценность помимо Бога есть, в сущности, не что иное, как грех впадения в идолопоклонство, подмена Творца тварью.
При этом нужно помнить, однако же, что утверждение такого идола — ложной «абсолютной ценности», часто совершается под маской исповедания Христианства, и даже более того — под маской ревности о чистоте Христовой веры. Наиболее ярким историческим примером этого является идеология папизма, окончательно оформившаяся в латинский лжедогмат о «непогрешимости пап» в 1870 г. на I Ватиканском соборе. Формально папистская идеология не отрицает того, что для христианского сознания единственной Абсолютной Ценностью может быть только Бог. Но при этом между Богом и человечеством воздвигается некое передаточное звено — папа. Он незаменим и подотчетен только Богу, он — мнимый Его наместник на земле. В силу этого, между волей папы и Божией волей устанавливается тождество, и де-факто в ценностной системе латинства Абсолютной Ценностью становится именно папа. Теоретически же данное очевидное по духу идолопоклонство смягчается тезисом, что папа не подменяет Бога, а лишь является единственным полноправным и непогрешимым Его посланником на земле, абсолютным проводником Его воли.
Примеры такого рода духовного повреждения христианского сознания хорошо знакомы всякому, пребывающему в лоне РПЦ МП или соприкасавшемуся с церковной жизнью Московской Патриархии. Хотя во всех или почти всех изданиях Закона Божия пишется о том, что в Православии нет понятия некой личной непогрешимости епископа или Патриарха, на деле папистское мiровоззрение уже весьма крепко укоренилось в сознании чад МП.
Сколько раз приходилось слышать о том, что нам, дескать, нашим грешным умом не понять, почему это Владыки молятся с еретиками или творят какие иные непотребства. Мол, они архиереи, на них благодать Св. Духа, они ведут Церковь верным путем, а мы просто по своей грешной ничтожности этого не понимаем. Кто мы, мол, такие, чтоб о многотрудных патриарших делах рассуждать, не обладая всей полнотой информации и не неся тяжкое бремя ответственности? Тем самым Патриарху и епископату вообще усвояется свойство непогрешимости, и по сути именно приверженность Патриарху и Синоду становится здесь абсолютной ценностью.
Ныне же, к величайшему сожалению, мы начинаем видеть подобные тенденции среди части монархистов. Как и в случае с отношением к папе в латинстве или отношением многих чад МП к своим епископам, отправная точка их рассуждений была в сущности верной. Если первые обосновано считали епископа (в том числе и епископа города Рима, то есть папу), носителем особых даров Св. Духа, преподанных ему через хиротонию, то вторые справедливо видят в Царях также носителей Божественного Помазания, ведущего их на путях царского служения. Корень же проблемы заключается в том, что это верное изначальное утверждение усиливается до крайней степени — и сводится к абсурду. Благодатные дары Духа Святаго рассматриваются как гарантия непогрешимости, а самая личность их носителя и его воля — воля Царя или папы — приобретает характер абсолютный, высший, а вернее всего сказать, Божественный.
В этом смысле достаточно характерным примером является точка зрения, которую в свое время высказал кириллист Чавчавадзе в полемике с М. В. Назаровым, пытаясь оправдать все нарушения законов и присяги Великим Князем Кириллом Владимiровичем:
«»Да, мы утверждаем!» — вновь восклицаю я. — Члена Императорской Фамилии нельзя лишить прав престолонаследия, ЧТО БЫ ОН НИ НАТВОРИЛ».
Что бы ни творил кто-либо из Великих Князей, а прав на Престол его это лишить не может… Впрочем, о кириллистах говорить в контексте данной статьи особенно подробно не стоит, ибо самый их монархизм таковым мы можем считать лишь в высшей степени условно. Печально, однако же, что подобные идеи, и даже в еще более яркой форме, возникают в среде собственно монархической.
Так, автору этих строк не раз уже приходилось сталкиваться со следующим мнением: Петр I — не только великий Государь, но и почти святой или даже святой. Когда же приводишь документированные и хорошо известные примеры его явно неправославных художеств, то слышишь в ответ вещи совсем невероятные. Например, один субъект заявил, что петровский «всешутейший собор» и прочие петровские оргии были ничем иным как «совершением подвига юродства»! (Прости, Господи!) То есть, если человек пьянствует и блудит (в том числе и содомски), то он грешник. А если он при этом еще и кадит серой и надевает латинскую сутану, то он юродивый…
Такой уродливый выверт сознания является как раз следствием усвоенного в качестве абсолютного принципа тезиса, что все, идущее от Царя — благо. Другой ярый супермонархист, глядя куда-то поверх моей головы маленькими горящими глазками, наставлял меня примерно так: «Все равно, ты не можешь судить Петра. Ведь он же Помазанник Божий, значит, он так видел свое служение, так ему Господь открывал…». Монарх и монаршая воля превращаются в абсолютную ценность. По сути дела, Царь в этой мiровоззренческой концепции подменяет собой Христа, ибо во всем и во вся подчиняться нужно уже не Христу и Его Церкви, а Царю.
В сущности, в данном случае мы имеем дело ни с чем иным как с языческой (не христианской!) сакрализацией власти. Такого рода понимание священной природы власти — как правило, власти монархической — типично для языческих традиций, и наиболее яркий и хронологически близкий к нам пример мы находим в традиции дальневосточного пантеизма. Фигура Императора (например, в Китае или Японии) имеет божественный статус; японский Император-Тэнно — живой бог для своих подданных. И потому служить ему и выполнять его волю нужно только потому что он — божество. Стало быть, и воля его не может быть плохой, ибо самый нравственный критерий здесь как раз и определяется волевым решением этого мнимого божества.

Кстати, проблема сергианства — воззрения вполне антимонархического — коренится как раз в таком языческом (в сущности) понимании священной природы власти. Превратно толкуя апостольские слова, знаменитая Декларация 1927 г. провозгласила, что всякая власть в принципе есть институт богоустановленный и потому священный, имеющий Божественную санкцию на всякое свое деяние. Это же языческое мышление мы видим у тех, кого можно по справедливости назвать царебожниками. К сожалению, невозможно не признать, что данный термин достаточно точно отражает подразумеваемое под ним явление.
В отличие от языческого понимания сакральной природы власти, христианский взгляд принципиально отличается вышеназванной обусловленностью ее священной природы верностью Христу. Таким же образом именно христианский характер власти и является главной причиной преданности ей подданных. В свое время это замечательно точно определил Митрополит Антоний (Храповицкий): «моя верность царю обусловлена его верностью Христу». Задолго до него Прп. Иосиф Волоцкий писал в своем «Просветителе»:
«Если же некий царь царствует над людьми, но над ним самим царствуют скверные страсти и грехи… злее же всего — неверие и хула, — такой царь не Божий слуга, но дьяволов, и не царь, но мучитель… И ты не слушай царя или князя, склоняющего тебя к нечестию или лукавству, даже если он будет мучить тебя или угрожать смертью».
К сожалению, об этом-то нередко забывают многие нынешние монархисты, и вот уже каждый Царь, независимо от своего поведения и духовного состояния, становится в их глазах даже не просто святым, но совершенно безгрешным. Следующим характерным этапом развития этого взгляда является формирование представления о России до 1917 г. как о неком земном небе — не просто Православной Империи, но прямо-таки Божием Царстве на земле. Что ж! Немало людей (и, к сожалению, немало русских патриотов-монархистов) обитает в неком иллюзорном ностальгическом мiре. Быть может, в какой-то момент это даже нормально, в некоторых случаях необходимо в полемике с хулителями. Но нужно понимать, что с такого рода фантомной засоренностью крайне опасно приступать к решению реальных проблем. Тому, к чему это приводит, посвящен следующий раздел…
ЦАРЕБОЖНИЧЕСТВО КАК ПРИЧИНА ХУЛЫ НА НОВОМУЧЕНИКОВ
Относительно недавно все чаще стали мелькать на страницах патриотической печати статьи, в которых прямо объявляется о том, что многие, если не все, Свв. Новомученики и Исповедники XX столетия были на самом деле не святыми, а анафематствованными предателями Богоданного Царя. Ярчайший пример такого рода публицистики представляет собой труд набирающего известность А. Стадника «О духовных причинах разрушения Русского Царства», который не так давно был опубликован на сайте «Руси Православной» (редакция которой, по собственному признанию, сделала сие не без «долгих раздумий»). И свт. Тихон, Патриарх Всероссийский, и свщмч. Владимiр Киевский для г-на Стадника — «еретики-цареборцы» и «попы-революционеры». По его мнению, на них, а также и на многих других святых XX столетия якобы пребывает анафема за ересь цареборчества, а сами они не только не святы, но и вообще погибли вне духовного единства с Церковью.
Подобные воззрения сейчас начинают относительно широко распространяться. Уже встречаются заявления, что, мол, наследники «февральских цареборцев» канонизировали своих предшественников. Суть же еретического, обрушивающего на них анафему, поступка русских святителей и священников определяют таким образом: они не высказались однозначно в поддержку Государя Императора. Не встали на защиту единственно богоугодного государственного строя — православной симфонии властей, духовной и царской. И потому они — и свт. Тихон, Патриарх Всероссийский, и свщмч. Владимiр, митрополит Киевский, и митрополит Антоний (Храповицкий), и многие другие — «еретики-цареборцы».
По внешности, схема выглядит логично: на защиту Царя не встали? Не встали. О православной симфонии властей и необходимости защиты монархии не заявили? Не заявили. Значит, «еретики». Очевидно, именно такая стоеросовая «логичность» г-на Стадника подкупает и других его сторонников. Однако логичной такая схема остается только в отрыве от целого ряда фактов, о которых хулители Новомучеников не упоминают.
Во-первых, для того чтобы признать того или иного христианина еретиком, необходимо, чтобы он сознательно исповедовал ересь. В данном случае — сознательно отвергал православное учение о Царской власти. Однако даже в печально знаменитом постановлении Святейшего Синода с легитимацией Февральской революции мы заявлений подобного рода не находим. Да и не подписал бы откровенно антимонархического текста тот же свщмч. Владимiр, утверждавший, что «священник не монархист не достоин стоять у святого престола…».
Во-вторых, необходимо понимать и то, что синодальные архиереи в феврале 1917 г. едва ли располагали всей необходимой информацией о том, как именно и при каких обстоятельствах был подписан текст так называемого «отречения». И в силу этого самое это отречение и выглядело как решение царское, как царская воля — и логично вставал вопрос о том, допустимо ли ей сопротивляться.
В-третьих, в феврале 1917 г. республика в России еще не была провозглашена; официально форма правления вообще никак не оговаривалась. Монархия еще могла быть восстановлена — ведь и передачу власти Государем брату, и решение об определении государственного строя Империи на Учредительном собрании (уже в соответствии с заявлением Великого Князя Михаила Александровича) можно было трактовать почти как монаршую волю (оставляем сейчас в стороне незаконность этих обоих решений, в чем далеко не все архиереи разбирались).
Однако же, и такое оправдательное толкование поведения архиереев во время февральских событий кое в чем не выдерживает критики. Хотя говорить о том, что православные архипастыри, многие из которых потом сподобились венцов мучеников и исповедников, сознательно стали на путь цареборчества, нельзя, — невозможно также отрицать и другого: тогда, в феврале 1917 г., ни один архиерей не заявил открыто и ясно о необходимости сохранения Православного Самодержавия. Никто не встал открыто на защиту православной церковно-государственной симфонии. И это, безусловно, сделало православное духовенство Империи сопричастным греху предательства Царя, цареотступничества. Но прежде чем метать в них анафемы (для чего, как указано выше, нет достаточных канонических оснований), нужно ответить на вопрос: а почему никто не встал на защиту симфонии?

Ответ этот очевиден, хотя и неприятен: к 1917 г. православной церковно-государственной симфонии властей, в той форме, как она существовала в Византии и Московской Руси, как она мыслилась свв. Отцами, в Российской Империи не было. Многие элементы ее сохранялись, дух этой симфонии в государственной политике России при лучших ее Императорах (таких, как св. Царь Николай II, или Павел I) присутствовал, но симфонии как идеологии, находящей свое выражение в ряде определенных церковно-государственных институтов, в Империи просто не было. И именно поэтому на защиту симфонии Православного Священства и Царства поднялось так мало защитников.
Отталкиваясь от этого явно апостасийного духа, особенно ярко проявившегося на начальном этапе петербургского периода истории, и появляются перегибы в другую сторону. Одной из главных причин, способствовавших появлению и развитию идеологии царебожничества, является, без сомнения, отсутствие христиански трезвого понимания русской истории. Цареборчество, которое действительно ярко выявится в 1917 г. и в последующем станет составляющей официальной идеологии руководства Московской Патриархии, в основе своей есть не просто отрицание Божественного характера царской власти. Это именно отрицание Православной Монархии как высшей формы государственного развития, отрицание православного учения о симфонии властей. И в этом смысле ересь цареборчества появилась не в XX веке и не в XIX-м. Корень ее находится в XVII столетии, а первые яркие всходы можно было увидеть в канун петровских погромных реформ.
Димитрий Саввин

Монархия

Запрос «Королевство» перенаправляется сюда. На эту тему нужно создать отдельную статью. У этого термина существуют и другие значения, см. Королевство (значения). Корона — символ власти монарха

Статья из серии «Политика»

Базовые формы правления

Источники власти Демократия (типы<span title=»Статья «Типы демократий» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en)
(власть людей)

  • Буржуазная
  • Имитационная
  • Либеральная
  • Представительная
  • Прямая
  • Социальная
  • Пролетарская
  • Демархия
  • Джамахирия

Олигархия
(власть немногих)

  • Анократия
  • Аристократия
  • Бюрократия
  • Капиталистическое государство<span title=»Статья «Капиталистическое государство» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en
  • Эргатократия<span title=»Статья «Эргатократия» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en
  • Гениократия<span title=»Статья «Гениократия» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en
  • Геронтократия
  • Какистократия
  • Клептократия
  • Кратократия<span title=»Статья «Кратократия» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en
  • Меритократия
  • Ноократия
  • Партократия<span title=»Статья «Партократия» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en
  • Плутократия
  • Стратократия
  • Синархия
  • Технократия
  • Теократия
  • Тимократия
  • Этнократия

Автократия
(власть одного)

  • Деспотизм
  • Диктатура
    • Демократура
    • Военная диктатура
  • Тирания

Анархизм
(отсутствие власти)

  • Анархия
  • Свободная ассоциация<span title=»Статья «Свободная ассоциация в марксизме и анархизме» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en
  • Безгосударственное общество

Властные идеологии Монархизм и Республиканизм
(общественно-политические идеологии)

  • Монархия
    • Абсолютная
    • Самодержавная
    • Всемирная
    • Выборная
    • Конституционная
    • Дуалистическая
    • Парламентская
    • Сословно-представительная
    • Раннефеодальная
    • Феодальная
    • Вотчинная
    • Ханская
    • Царская
  • Директория
  • Легизм
  • Республика
    • Парламентская
    • Президентская
    • Смешанная
    • Исламская
    • Народная
    • Советская
  • Социалистическое государство<span title=»Статья «Социалистическое государство» в русском разделе отсутствует»>ru</span>en

Авторитаризм и Либертарианство
(социально-экономические идеологи)

  • Анархизм
  • Колониализм
  • Социократия
  • Коммунизм
  • Деспотизм
  • Дистрибутизм
  • Феодализм
  • Социализм
  • Тоталитаризм
  • Трайбализм

Глобальное управление и Местная администрация
(геокультурные идеологии)

  • Коммуна
  • Город-государство
  • Международная организация
  • Национальное государство
  • Мировое правительство
  • Национализм
  • Интернационализм
  • Глобализм
  • Мондиализм
  • Этнократия
  • Теллурократия
  • Талассократия

Портал:Политика

п • о • р

Мона́рхия (лат. monarchia от др.-греч. μοναρχία «единовластие» < μόνος «одиночный, единый» + ἀρχή «власть, господство») — форма правления или государственного устройства, при котором верховная государственная власть частично или полностью принадлежит лицу, — монарху, занимающему должность главы государства и носящему соответствующий титул (Король, Царь, император, князь, герцог, эрцгерцог, на востоке — султан, эмир, хан, в древнем Египте — фараон и т. д.) пожизненно или до отречения. Как правило, монархия является наследственной. Также стоит отметить, что существуют типы государственного устройства, при котором официально власть частично принадлежит монарху, но фактически власть находится у парламента (такая ситуация наблюдается в Великобритании, Бельгии, Дании, Нидерландах, Испании и т. д.)

Основными признаками классической формы монархии (абсолютной) являются:

  • существование единоличного главы государства, пользующегося своей властью пожизненно (царь, король, император, шах);
  • как правило, наследственный (согласно обычаю или закону) порядок преемственности верховной власти;
  • монарх олицетворяет единство нации, историческую преемственность традиции, представляет государство на международной арене;
  • юридический иммунитет и независимость монарха, которые подчеркивают институт контрасигнатуры.

Во многих случаях государства, традиционно считающиеся монархическими, не удовлетворяют перечисленным признакам. Более того, в некоторых случаях трудно провести границу между монархией и республикой. Такие выборные монархии, как Рим периода принципата и Речь Посполитая сохраняли республиканские институты. Европейский император, первоначально, — республиканская чрезвычайная магистратура, а само название Речь Посполитая дословно переводится как «республика».

Энциклопедичный YouTube

Идеология и программа монархического движения русской эмиграции

Введение:

Эмиграция представляет собой неотъемлемую часть отечественной истории. Являясь реакцией и выражением глубокого раскола общества, она всегда возрастала в кризисные периоды жизни нашей страны. Вэмиграцию всякий раз уходили те социальные слои, духовная жизнь которых противостояла образу жизни окружающей их значительной части населения.1 Так произошло и после Октября 1917 г. Именно это событие большинство отечественных историков принимают за отправную точку изучения феномена русского Зарубежья. Лишь весьма немногие ученые отмечают, что процесс отъезда из России начался задолго до 1917 г., при этом среди них нет единого мнения о его начальной точке отсчета как массового явления.

Как показали исследования, мощный поток эмигрантского движения можно разделить на три периода: первый — 1917 — 1939 гг., связанный с Октябрьской революцией; второй — 1939 — конец 1950-х гг., вызванный событиями второй мировой войны, и третий — 1960-е — начало 1990-х гг., связанный с диссидентством, насильственным лишением гражданства.3

После революции 1917 г., во время и после Гражданской войны Россию покинуло, по разным источникам, от 1,5 до 3 млн. человек.4 Среди причин, вызвавших массовую эмиграцию, и отечественные, и зарубежные исследователи называют:

— гибель старой российской государственности, ставшей результатом Февральской и Октябрьской революций 1917 г.;

— жесточайшую Гражданскую войну;

— разгром Белого движения и установление Советской власти.5

Долгие годы в отечественной исторической науке было принято определение российской политическойэмиграции как «белой», «контрреволюционной». Считалось также, что по своему социальному составу она была «дворянской» и «буржуазной». Однако сами же изгнанники эту точку зрения не раз опровергали. За пределами родины оказались представители всех социальных слоев старой России, которых объединил страх перед «красным террором» и массовое неприятие большевистского режима.

Пореволюционная волна эмиграции была поначалу, как по духу, так и по характеру своих устремлений, отражением политических настроений старой России. «В «общественном» обозе белых армий за границу ушел весь политический спектр дореволюционной России (кроме большевиков): с одной стороны, — социалисты и кадеты, то есть движущие силы февраля; с другой — их недавние противники: монархисты, вплоть до самых крайне правых».6

В целях формирования четкого представления о предмете исследования данной работы необходимо остановиться на самом понятии «правых» партий и общих принципах их идеологии.

К правым партиям обычно относят консервативно-монархические партии крайнего и умеренного толка, отстаивавшие традиционный уклад жизни и выступавшие за сохранение общественно-политических основ существующего строя. При этом понятие традиционного уклада распространялось на экономику, социальную, политическую и духовную сферы общества. Правый лагерь никогда не был однороден, в нем имелись свои «правые» и «левые» течения. На правом фланге располагались партии, отличавшиеся крайней консервативностью своих устремлений, на левом же, — несущие в своих идеях либеральные черты. Однако при общем идеологическом разлете в лагере монархистов имелись значительные идейно-теоретические сходства. Характеризуя взгляды правоконсерваторов на доктринальном уровне, В.В. Шелохаев выделяет следующие общие черты: 1) в вопросе государственного управления — отстаивание самобытного пути развития, прежде всего, самодержавного устройства русского государства (на этом фоне — отрицания необходимости перенесения на русскую почву западноевропейского политического опыта и либеральных ценностей); в системе государственного управления — избавление от «бюрократического нароста», отделявшего царя от народа; в стратегии хозяйственного развития — предпочтение сельскому хозяйству, а в промышленности — среднему, мелкому и кустарному производству; в области политического устройства — отстаивание традиционного для России унитарного государства; в области национально-конфессиональной политики — отстаивание первенства православия на коренной территории российского государства, первенствующей роли русской нации и русского языка; во внешнеполитическом курсе — ориентиры на родственные Россиимонархические режимы.8

После Февральской революции 1917 г. монархические политические объединения сошли с политической сцены. Они не участвовали в формировании Временного правительства. Монархисты начали организовываться только в ходе Гражданской войны, составляя, по существу, заговорщические офицерские группировки, которые вели подрывную деятельность в тылу у большевиков. Затем на Дону и в других районах, где власть переходила к белым, эти группы легализовывались и издавали свои газеты и журналы.9 Созданные организации разрабатывали свои программные установки. В них содержались не только традиционные длямонархистов идеи о приоритете государства, православной церкви, обязанностях по отношению к ним, но и новые представления о правах граждан и о необходимости для их осуществления провести в жизнь реформы, задуманные П.А. Столыпиным. В программах также отразилась идея народного представительства, характерная для конституционной монархии.10 Это символизировало появление качественно новой волнымонархизма. Однако попытки возродить монархическое движение были весьма разрозненны и не увенчались успехом. Правомонархические партии начала XX в. ушли в историю вместе с тем строем, который они защищали. Эти партии «не повторились» в последующее время, даже за рубежом среди эмиграции.

Представителей правых партий и организаций называли по-разному: монархистами, консерваторами, «истинно-русскими людьми», национал-патриотами, «революционерами справа», «охранителями», однако содержание каждого из названных терминов весьма расплывчато и условно. До революции монархическими, патриотическими, консервативными были и партии конституционно-монархического толка, в то время как для крайне правых принцип конституционного монархизма был неприемлем.11 После революционных событий, в эмиграции, все эти партии объединились в единый право-монархический ряд, что, впрочем, представляло собой лишь внешнее единство: «монархическая эмиграция в 20-30-е гг. была слишком разброшена и сориентирована на разные центры и разных лидеров».12

Правоконсервативная группировка Русского Зарубежья оформилась раньше других, чему способствовали объективные причины, прежде всего, фактор ее социального состава. В ряды правых входили представители высшей аристократии и чиновничества, которые не вернулись в Россию уже после Февральской революции или покинули страну при Временном правительстве. Существенную часть правой эмиграции составилимонархически настроенные офицеры белых армий Врангеля, Деникина, Миллера, Юденича. Кроме того, в русло зарубежного монархизма влилась новая социально-политическая сила в лице разочаровавшейся в демократических ценностях либеральной интеллигенции. Разрушившая либеральные идеалы «изнанка» западной цивилизации заставила ее переосмыслить отечественный консервативный опыт. Пестрый социально-политический состав естественным образом обуславливал дифференциацию русского зарубежного монархизма, и, как следствие, — множественность идеологических доктрин среди разных направлениймонархической мысли.

Само понятие «идеология» было введено французским философом 1

Дестют де Траси в период Французской революции. Идеология в ее классической форме представляет целостные модели общественного переустройства, включающие в себя систему теоретических, идеологических, программных, стратегических установок, формы, механизмы и возможности их реализации. При этом следует иметь в виду, что ни одна теоретическая конструкция не является застывшей, она меняется под воздействием определенных ситуационных подвижек.

Целью настоящего исследования является детальный и системный анализ идейно-теоретических установок правого крыла эмиграции. При этом автор стремится проследить эволюцию мировоззрения русскихконсерваторов за рубежом, отталкиваясь от концепции дореволюционного консерватизма.

В связи с обозначенными целевыми установками перед исследователем стоят следующие задачи:

— показать особенности формирования правоконсервативной идеологии в эмиграции, определить причины поляризации мировоззренческих ориентиров правых;

— на основе анализа системы взглядов теоретиков и практиков монархической эмиграции рассмотреть представляемую ими модель устройства России, включая все ее составные элементы: общую систему идей, политическую доктрину, экономическую, социальную, внешнеполитическую программу, пути и механизмы национального возрождения;

— сравнительно-аналитическим путем выявить общие и особенные черты, характерные для зарубежного монархизма в целом и для его отдельных направлений и течений;

— опровергнуть утвердившееся о правой эмиграции мнение как об узко реставрационном политическом движении;

— объяснить причины несостоятельности монархических проектов.

В ходе реализации поставленных задач в ракурс исследования попадает организационная деятельность сторонников монархии по объединению отдельных правомонархических организаций в единый лагерь. В связи с этим подробно рассматривается работа двух крупнейших эмигрантских форумов -Съезда Хозяйственного Восстановления России в Бад-Рейхенгалле (1921г.) и Русского Зарубежного Съезда в Париже (1926 jr.). Некоторые современные ученые утверждают о низкой степени изученности этих политических событий в истории русской эмиграции.14 Советские историки, под давлением идеологических догм, характеризовали «эмигрантские слеты» не иначе, как «возню», «склоки» правой эмиграции, стоявшей на платформереставраторства и вооруженной борьбы с большевиками.15 Автор работы представляет деятельность зарубежных съездов как попытку поиска компромисса в разрозненных рядах правомонархических сил, попытку создания общей идейно-теоретической основы.

В спектр исследуемой проблематики неизбежно попадает деятельность Русской Православной Церкви за рубежом, истоки и причины ее раскола, роль в эмигрантском обществе.

Хронологические рамки работы (1920-30-е гг.) обусловлены спецификой темы. Она охватывает период наибольшей популярности и активности монархического движения на политической арене Зарубежья. Именно в это время происходит его организационное и идеологическое становление как самостоятельной политической силы, представлявшей серьезную альтернативу большевикам. Означенное двадцатилетие наиболее демонстративно раскрывает трансформацию зарубежного монархизма в зависимости от изменившийся политической ситуации: 20-е гг. стали временем активного обсуждения вопроса о судьбе России, причинах постигшего ее катаклизма, о ее прошлом, настоящем и будущем, когда вся монархическая эмиграция жила ожиданием быстрого крушения большевистского режима и возможности скорейшего возвращения на родину; 30-е гг. свидетельствовали о том, что обстановка в правоконсервативной среде (впрочем, как и в среде всей эмиграции) резко изменилась. Этому способствовал ряд объективных факторов: Советская Россия преодолела разруху и голод, многие страны, в том числе и те, на чью помощь рассчитывала Белая армия, установили с ней дипломатические отношения, среди эмигрантов произошел ощутимый возрастной сдвиг — подросло новое поколение, которое имело смутное представление о старой России, и в значительной степени адаптировалось к стране пребывания. В этих условиях споры об историческом пути России стали отходить на второй план, монархические организации начали перестраивать свои позиции в поисках согласия с укрепившейся в России советской системой.

Правые сошли с общественно — политической сцены, но часть их идейного наследия представляет сегодня определенный интерес. Комплексная оценка деятельности зарубежных правомонархических организаций, анализ их программно-теоретических концепций, важен не только как историографический факт. Изучение идеологии русского эмигрантского монархизма необходимо, прежде всего, с точки зрения современных проблем развития российского общества, когда страна переживает период, обостряющий проблемы будущего российской государственности, ее модернизации. Реальные условия времени во многом соприкасаются с постреволюционными событиями 1917 г. Их характеризует: крушение прежней государственности, институтов власти, рождение новой системы, неизбежно усиливающей социально-политическую конфликтность в обществе. Все это заставляет обратить внимание на политический опыт прошлого, осмыслить и переоценить его применительно к сегодняшнему дню, ибо нереализованное в одних исторических условиях может быть востребовано в других.16 Поэтому обращение к изучению теоретических концепций и программных установок русских пра-воконсерваторов в эмиграции представляет как научный, так и практический интерес, подчеркнутый целым рядом факторов:

— во-первых, зарубежный консерватизм синтезировал не только весь предшествующий опыт, но и аккумулировал наиболее рациональные моменты либеральной идеологической доктрины;

— во-вторых, монархисты в эмиграции стремились выработать программы, способные учесть интересы различных слоев российского общества;

— в-третьих, правомонархическая идеология была направлена на создание Великой России, несущей в себе идеи сильной государственности, единой и неделимой империи, авторитетной на международной арене, патриотизма и духовности.

Двадцатый век, начавшийся в России войнами и революциями, принес пересмотр многих жизненных ценностей, вызвал еще один период подъема национальной идеи. Сегодня, как и в веке минувшем, Россия стоит перед поиском новой, объединяющей россиян, национальной идеологии. Ее духовным воплощением всегда являлась «русская идея». При этом сама «русская идея», не замыкалась только в рамках православной духовности, развивалась на основе содружества, соучастия, соборности всего многонационального русского народа. После Октября 1917 г. первыми, кто предпринял серьезный анализ кризиса «русской идеи», оказались русские мыслители. Своей главной идеологической установкой теоретики зарубежного монархического движения ставили стремление обрести единство русского духа, утраченное в начале века.

Между Россией внутренней и зарубежной есть и всегда существовало духовное взаимодействие, даже в советский период, когда тема эмиграции была окружена идеологическим туманом и рассматривалась отдельно от контекста российской истории. На протяжении длительного периода времени история русской эмиграции считалась в отечественной историографии составной частью борьбы с контрреволюцией. Вплоть до 80-х гг. XX в. отечественные историки видели в белой эмиграции исключительно «мозговой центр и вдохновителя всей российской реакции», смотрели на русских изгнанников как на «классового врага».17 Идеологизация исторической науки, а также засекреченность большинства архивных источников крайне затрудняли непредвзятое осмысление феномена послереволюционного Зарубежья.

Период 20-х — 40-х гг. максимально сужал рамки проблематики, ограничивая ее лишь изучением деятельности отдельных контрреволюционных группировок, направленной на борьбу с Советской Россией, а также работой советских спецслужб по ее нейтрализации. С начала 30-х гг. исследование проблемы осложнилось тем, что большинство проливающих на нее свет источников оказались в спецхранах архивов и библиотек. Всю изучавшуюся в эти годы литературу можно разделить на несколько групп: 1) публицистика, агитационно-пропагандистская литература; 2) перепечатка воспоминаний, дневников, работ белогвардейцев; 3) публикация материалов лиц, возвратившихся из эмиграции, их личных наблюдений, впечатлений, переживаний. Все публикуемые материалы должны были работать на формирование отрицательного отношения к классово чуждым элементам, предавшим народные

1 ft интересы и бежавшим за границу. Своеобразие данного этапа исследования состоит в том, что сегодня публикации 20-х-30-х гг. XX в. можно рассматривать не только как часть историографии, но и как источники.

Основная доля работ по истории русского Зарубежья, изданных в 50-е -60-е гг. состояла из воспоминаний эмигрантов, возвратившихся в Россию после 2-й мировой войны. В то же время 60-е гг. стали переломными в изучении российской эмиграции: именно в означенный период эмигрантская тематика начала выделяться в самостоятельную. Во многом это было связано с открывшейся возможностью доступа к части закрытых прежде архивных фондов.

Расширение источниковой базы предопределило появление в 1970-е -80-е гг. целого ряда новых научных исследований, в основном концентрирующих внимание на деятельности русских политических организаций за рубежом. В 1977 г. были опубликованы две работы, касающиеся политических сил Зарубежья: Г.З. Иоффе «Крах российской монархической контрреволюции» и В.В. Комина «Политический и идейный крах русскоймелкобуржуазной контрреволюции за рубежом». Несмотря на созвучие тем, названные труды отличаются по своим целевым установкам. В исследовании Г.З. Иоффе освещается борьба Советского государства с Белым движением, характеризуется расстановка политических сил в эмиграции, формы и методы борьбы с советской властью. Работа В.В. Комина в большей степени концентрирует внимание на характеристике политического спектра зарубежья, его идейно-политических платформах. Кроме того, автор, первый из отечественных исследователей, обратил внимание на проблему возвращения русских эмигрантов на родину и отношения к ним Советского государства. По своей аналитической линии близка к работе В.В. Комина монография аналитической линии близка к работе В.В. Комина монография Г.Ф. Барих-новского «Идейно-политический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции» (Л., 1978). Анализ зарубежного политического спектра был продолжен в исследовании Ю.В. Мухачева «Идейно-политическое банкротство планов буржуазного реставраторства в СССР». (М., 1982).

Отдельной характеристики заслуживает работа JI.K. Шкаренкова «Агония белой эмиграции». В свое время эта книга, выдержавшая несколько переизданий (1981, 1986, 1987 гг.), вызвала интерес не только у историков, но и у широкого круга читателей. В ней, наряду с политической борьбой эмиграции против СССР, были впервые затронуты вопросы культуры и быта русских эмигрантов.

Однако активизация в 70-80-е гг. научного интереса к эмигрантской тематике не затронула методологических основ изучения русского Зарубежья: оно по-прежнему оценивалось в крайне негативном ключе. Изменения политического климата в СССР вызвали острую необходимость пересмотра многих аспектов российской истории, в том числе и истории зарубежной России. В связи с этим обозначились две тенденции в области изучения проблемы: 1) расширение исследовательского поля, аспективности эмигрантской тематики; 2) курс на слияние отечественной и эмигрантской историографии.

Выделяя характерные черты нового историографического этапа, следует отметить значительн