Пушкин сон

Предсмертное прощание Пушкина с церковью и царём

«Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.»
А.С. Пушкин
…По окончании дуэли, в шесть часов после обеда, 27 января 1837 года, Александр Пушкин привезён был домой подполковником Данзасом.Когда Жуковский, узнавший в 10-ть часов вечера о случившемся, приехал, то там были уже доктор Арендт и Спасский, князья Вяземский и Мещерский. На вопрос Жуковского:
— Каков он? — Арендт ответил:
— Очень плох, умрёт непременно. Пушкин просит:
— Попросите государя, чтобы он меня простил. Жду царского слова, чтобы умереть спокойно, — сказал ему Пушкин.
Аренд с этой просьбой уехал к царю. Покинув Пушкина, он отправился во дворец, но не застал государя, который был в театре. Арендт сказал камердинеру, чтобы по возвращению его величества было донесено ему о случившемся и просьбе Пушкина, и возвратился к умирающему.
Около полуночи приезжает от государя фельдегерь с повелением от государя Арендту прочитать Пушкину письмо, собственноручно государём к нему написанное, и тотчас обо всём донести.
— Я не лягу, я буду ждать, — передал фельдегерь сказанное государём Арендту.
— Письмо же приказано возвратить.
Арендт зачитал письмо умирающему Пушкину. Царь писал:
«Если Бог не велит нам более увидеться, посылаю тебе моё прощение, и вместе мой совет: исполнить долг христианский. О жене и детях не безпокойся: я их беру на своё попечение.»
Пушкин немедленно исполнил желание государя. Послали за священником в ближнюю церковь. Умирающий исповедовался и причастился с глубоким чувством. Когда Арендт прочитал ему письмо государя, он вместо ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук, но Арендт не мог ему его оставить. Несколько раз Пушкин повторял:
— Отдайте мне это письмо, я хочу умереть с ним. Письмо! Где письмо?
Арендт успокоил его обещанием испросить на это изволения у государя.
Когда поутру кончились его нестерпимые страдания, он сказал:
— Позовите Жуковского.
Жуковский пишет:
— Я подошёл, взял его похолодевшую руку, поцеловал её, и спросил у него:
— Что мне сказать государю от тебя?
— Скажи, — отвечал он, — что мне жаль умереть, был бы весь я его. Скажи, что я ему желаю долгого, долгого царствования, что я ему желаю счастия в его сыне, счастия в его России…
Эти слова говорил он слабо, отрывисто, но явственно. Затем он простился с Вяземским, графом Виельгорским. Затем, взявши себя за пульс, сказал Спасскому:
— Смерть идёт.
Когда подошёл к нему Тургенев, он посмотрел на него два раза пристально, пожал ему руку, казалось, хотел что-то сказать, но махнул рукою и только промолвил:
— Карамзину!
Свидание их продолжалось только минуту. Когда Катерина Андреевна отошла от постели, он её кликнул и сказал:
— Перекрестите меня.
Потом поцеловал у ней руку.
… В три четверти третьего часа пополудни, 29 января, вдруг, как будто проснувшись, Пушкин раскрыл глаза, лицо его прояснилось и он сказал:
— Жизнь кончена! Кончена жизнь! — повторил он внятно. — Тяжело дышать, давит! — были последние слова его.
P.S. Прилагаю к своему тексту замечательную статью «Пушкин и религия», Источник: www.atheism.su : Огромное счастье для русской классической литературы в том, что начало ей положил гений великого Пушкина — гений жизнерадостный, сугубо земной, не тронутый мистицизмом и религиозными иллюзиями, гений, по выражению Горького, «психически здоровый и оздоровляющий». Благодаря этому вся последующая русская литература получила ярко выраженный реалистический, атеистический отпечаток.
Это всегда радовало поборников прогресса и приводило в ярость мракобесок, охранителей самодержавного правопорядка. «Посмотрите! — восклицал архиепископ одесский и херсонский преосвященный Никанор, высту¬пая в церкви Новороссийского университета в день 50-й годовщины смерти Пушкина. — Посмотрите, до него все наши лучшие писатели — Ломоносов, Державин, Карамзин, Жуковский — были истинные христиане. С него же, наоборот, лучшие писатели стали прямо и открыто совращаться в язычество… Даровитейшие, самые модные из писателей взывают к общественному перевороту… Помолимся, да сгонит господь эту тучу умственного омрачения, нагнанную отчасти и предосудительным примером поэта…»
У рясоносных защитников алтаря и царского престо¬ла были все причины метать громы и молнии против Пушкина и при жизни его, и долгие десятилетия после смерти. Вся его жизнь, поэта и мыслителя, все богатейшее творческое наследие провозглашают и утверждают идеи добра, справедливости, свободы — свободы от всего, что угнетает человека, ставит на колени, в том числе и от духовных уз, от «мглы предрассуждений», от «предрассудков вековых», от «ложной мудрости», как называл Пушкин религию.
Атеизм Пушкина — неотъемлемая часть его материалистического мировосприятия, его здорового нравственного облика. И весьма существенная. Нельзя забывать, что Пушкин жил и творил в мрачную эпоху, когда официальная религия — православие — была прочной уздой, державшей в рабстве трудящиеся массы, когда безбожие и богохульство карались как тягчайшее преступление. Какое же богатырское мужество надо было иметь, чтобы через всю жизнь пронести верность свободолюбивым идеалам, смело провозглашать их каждой написанной и напечатанной строкой!
Пушкин всегда был безбожником. Воспитанный в семье, весьма равнодушной к религии, еще в детстве приобщившийся к идеям французских просветителей, зачитывавшийся Вольтером, вдохнувший в Царскосельском лицее свободолюбивого и антирелигиозного «лицейского духа», Пушкин очень рано определил для себя отношениек религии,к духовенству,к «священным» книгам. Это явственно отразилось уже в первых его стихотворных опытах. В 14 лет он пишет шутливую по форме, антирелигиозную по сути поэму «Монах». В первое увидевшее свет стихотворение «К другу стихотворцу» включает едкую и остроумную, несомненно восходящую к народному анекдоту басню о лицемерии религиозной морали. «Городок», «Бова», «Тень Фонвизина», «Из письма к В. Л. Пушкину» — в этих и многих других лицейских стихах Пушкин так или иначе выражает свое отрицательное, насмешливое отношение к религии, ее догмам, ее служителям.
Пушкинский атеизм не просто умозрительное, рационалистическое отрицание бога, а часть материалистического восприятия окружающего мира — мира материального, в котором для бога не остается места.
Вот юношеская «Элегия». Поэт, будто бы в предчув¬ствии смерти, прощается с миром:
Прости, светило дня, прости, небес завеса,
Немая ночи мгла, денницы сладкий час,
Знакомые холмы, ручья пустынный глас,
Безмолвие таинственного леса…
Это материальный, земной мир, об уходе из него скорбит поэт. И никаких мыслей о божестве, о его власти над жизнью и смертью человека, об утешении веры. На¬оборот: «вера тихая меня не утешала». Поэт ясно со¬знает, что такое смерть: «хладная могила», «сумрак роковой», «ничтожества спокойный мрак», «вечная тьма». Скорбная минута прощания с жизнью не освещена для него верой в потустороннее бытие: «последний взор моих очей луча бессмертия не встретит», «тихий дух умрет в изнеможенье». «Дух умрет» — умрет бессмертная, божественная, по учению церкви, душа! Поэт начисто от¬рицает важнейшие религиозные представления о душе, о загробном воздаянии. В послелицейские, преддекабристские, годы в Петер¬бурге и в ссылках мужает вольнолюбивая, гражданст¬венная муза Пушкина, осмысленнее, активнее, целена-правленнее становятся и его атеистические убеждения. Поэт глубже осознает социальную роль религии как по¬собницы тиранов в угнетении народа. «Мои элегии пи¬саны против религии и правительства», — сообщает он одному из друзей. В свободолюбивых стихах этого периода рядом с призывами к ниспровержению тронов стоят и гневные строчки против охраняющих их алтарей. Трон и алтарь, «неправедная власть» и «мгла предрассужде¬ний», религия — вот главные враги свободы. «Насчет небесного царя, а иногда насчет земного» — так опре¬деляет сам Пушкин точный адрес своей политической сатиры, достигающей вершины гневной, бунтарской силы в известном четверостишье:
Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.
Ядовитые эпиграммы на архимандрита Фотия, бо¬гохульные ноэли, гимн
человеческому разуму «Вакхиче¬ская песня», полное скрытого смысла «Послание цензо¬ру» и откровенно антирелигиозное и революционное по¬слание В. Л. Давыдову, лирическая «Птичка» и поэти¬ческие «Подражания Корану», кощунственные шутки «Христос воскрес», «Десятая заповедь», «Письмо к Ви-гелю» и знаменитая «Гавриилиада» — эти и еще многие произведения той поры вышли из-под пера зрелого, глу¬боко и смело мыслящего атеиста.
В «Гавриилиаде» Пушкин с убийственным вольтеров¬ским сарказмом издевается над богом, который в его изображении оказывается, по сути, вовсе и не нужным («не правил он ничем — и без него все шло своим по¬рядком»), высмеивает самые основополагающие догматы христианского вероучения — о первородном грехе, о непорочном зачатии Христа. Насколько меткими были сатирические стрелы «Гавриилиады», свидетельствует хотя бы донесение полковника Бибикова шефу жандар¬мов Бенкендорфу о том, что Пушкин «нападает с опас¬ным и вероломным оружием насмешки на святость религии, этой узды, необходимой для всех народов, а осо¬бенно для русских».
Интересно стихотворение этого периода «Свободы сеятель пустынный», которое сам Пушкин назвал «подражанием басне умеренного демократа Иисуса Хри¬ста». В нем ярко выражена несостоятельность религиоз¬ных нравственных поучений, не способных принести освобождение угнетенным народам. Тот, кто глубже за¬думается над этим стихотворением, поймет, что как раз евангельская проповедь и превращает людей в бессло¬весное стадо, которое «должно резать или стричь».
Важным этапом формирования атеистического миро¬воззрения Пушкина стало его пребывание в Одессе. От¬сюда он писал одному из друзей: «…Беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единст¬венный умный афей, которого я еще встретил. Он испи¬сал листов 1000, чтобы доказать, что не может сущест¬вовать разумного существа, творца и вседержителя, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмер-тия души».
Пушкина ссылают в Михайловское, причем в допол¬нение к обычному полицейскому надзору был установ¬лен еще и надзор по духовному ведомству. Эта ссылка- не только два года напряженных творческих трудов, но и дальнейшие раздумья над проблемами религии, беседы с духовными лицами, внимательное чтение религиозной литературы. Об этом с особым умилением рассказывают те, кто поверил усиленно насаждавшейся церковниками легенде, будто грешивший в юности богохульством Пуш¬кин в зрелых годах обрел веру в бога. По этой легенде, сосланный в Михайловское Пушкин, потрясенный печаль¬ным примером декабристов, наконец раскаялся в своих заблуждениях, возлюбил царя небесного (а заодно и земного, нового самодержца — Николая II и стал право¬верным христианином, даже воспел свою веру в бога во многих стихах.
На самом же деле Пушкин, читая в Михайловском «священные» книги, все больше утверждался в мысли, что они всего лишь поэтические памятники. Он ходил в церкви, в монастыри, на ярмарки и проникался народ¬ным, стихийно-атеистическим духом, так замечательно переданным впоследствии в «Сказке о попе и о работнике его Балде». Пушкин здесь убедился, как глубоко коре¬нится «в нашем народе презрение к попам и равноду¬шие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как меж¬ду нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного», и пришел к выводу, которого не изменил до конца жизни: «Религия чужда нашим мыс¬лям и нашим привычкам, к счастью…»
В бумагах, писанных в Михайловском, сохранился интересный отрывок, который пушкинисты условно на¬звали «Создание мира». Это — материалистическое по своей сущности, поэтическое переложение библейской легенды о сотворении мира, причем из этой легенды исключен… бог. Такая «безбожная», откровенно анти¬религиозная полемика со «священным писанием» харак¬терна для Пушкина, для которого в материальном мире не было места для бога.
В Михайловском Пушкин размышлял о социальной роли религии, ее значении в истории русского народа. Печатью этих раздумий ярко отмечен написанный здесь «Борис Годунов», а позже они отразились в «Истории Пугачева», в неоконченной «Истории Петра».
В последние годы жизни Пушкин много раздумывал и над нравственной стороной религии. В «священной истории», в «житиях святых» он искал сюжеты и образы для своих произведений. Об этих раздумьях и поисках свидетельствуют и лирические стихотворные циклы 30-х годов, и публицистические, критические статьи, и на¬броски незаконченных произведений, и многочисленные письма, и дневниковые записи, и журнал «Современник», который Пушкин издавал в течение последнего года сво¬ей жизни, и обширная подборка специальной литературы в его библиотеке.
Интерес Пушкина к религии несомненен. Но за этим интересом мы не находим того, что делает человека верующим, — веры в бога. Это интерес поэта, интерес историка, социолога, этнографа, лингвиста, и нет ни од¬ного стихотворения, ни одного прозаического произведе¬ния, ни одной статьи, ни одного даже частного письма, где Пушкин представал бы перед нами как человек, верящий в бога. Да, он умел — и гениально умел — проникать в душевный мир верующего, передавать его мысли и чувства. Передавать, но не сливаться с изобра¬жаемым — в этом все дело. Герой, изображенный художником, и сам художник — ведь не одно лицо, даже если этот герой — «я» лирического стихотворения. И когда такой герой восклицает, к примеру: «Туда б, в заоблачную келью, в соседство бога скрыться мне!», то вряд ли правомерно делать из этого вывод, что напи¬савший это поэт и вправду верит, будто бог обитает за облаками, и всерьез намерен уйти в монастырь. Вдум¬чивый анализ приводит к выводу, что все, даже самые «религиозные» стихотворения Пушкина, такие, как «Про¬рок», «Странник», «Отцы пустынники и жены непороч¬ны», «Мирская власть», вовсе не свидетельствуют о том, что к концу жизни Пушкин уверовал в бога.
Советская литературоведческая наука начисто раз¬венчала легенду о религиозности Пушкина, о «блудном сыне» Пушкине, вернувшемся якобы в лоно церкви. И ошибочны утверждения, которые и сейчас еще порой можно встретить в нашей литературе, — будто Пушкин «не был последовательным атеистом», будто у него в этом вопросе были «колебания» (правда, тут обычно до¬бавляют «отдельные»). Конечно, Пушкин не был и не мог быть атеистом в нашем смысле слова — марксист¬ским атеистом, но он был атеистом — и атеистом после¬довательным!- в том смысле, что в бога не верил, всем своим творчеством отвергал религию.

25 малоизвестных фактов из жизни А.С. Пушкина…

Активные темы

  • Россиянам с двойным гражданством разрешили выехать из страны (36)

    Iruska Инкубатор 05:35

  • В Петербурге вводят «всеобщий масочный режим». Обязательный или … (95)

    TauNau Инкубатор 05:34

  • Полицейский устроил смертельное ДТП на скорости 175 км/ч (134)

    ihorch Авто/Мото 05:34

  • Журналисты случайно заметили выключатель Мишустина за 40 тысяч р… (186)

    SVRko Картинки 05:34

  • Песков заявил, что борьба с фейками должна быть безупречной, но … (31)

    Bashibuzuck Инкубатор 05:34

  • Отличное решение (1)

    Hegge1 Инкубатор 05:34

  • Я хочу это прямо сейчас! (134)

    Tovarish Картинки 05:33

  • Брянский миллиардер пожертвовал 1 миллион евро больнице на Кипре (198)

    Елжбета События 05:32

  • Дровосек (85)

    Desel Видео 05:32

  • Ларису Гузееву очень развеселила фраза «стояк в подъезде» (95)

    Македо Видео 05:32

  • В Самарской области стали вдвое реже платить за тепло и горячую … (11)

    котэйко Инкубатор 05:31

  • Проверьте свой цифровой пропуск (10)

    Stealight Инкубатор 05:31

  • Почта России или как угнать посылку за полтора часа. (37)

    ШибкоУмная Инкубатор 05:30

  • Youtube удалил брифинг реаниматологов из США про коронавирус. (31)

    step30 Инкубатор 05:30

  • Солнцезащитные очки нннада? Кто в прошлый раз не успел купить… (141)

    Zveryga Барахолка 05:30

Как известно, Александр Сергеевич Пушкин получив смертельное ранение на дуэли, был в скором времени доставлен домой, где он успел попрощаться с родными и близкими. Поэт понимал, что жить ему осталось считанные часы…

До наших дней дошли две записки, в которых без протокольных штампов описаны последние часы жизни Великого поэта России. Автором одной из «записок» является Иван Тимофеевич Спасский — домашний доктор семьи А. С. Пушкина. Автором другой записки был ближайший друг поэта — Владимир Даль, по совместительству известнейший ученый и хирург того времени. (Для большинства из современников с именем Даля ассоциируется только 53-летний труд собирателя фольклора — «Толковый словарь русского языка», хотя знаменит он был сразу во многих областях. Об этом мы уже .)

Обе эти записки заслуживают особого внимания — объективный взгляд двух разных людей, описывающих в деталях то, что действительно происходило в доме умирающего.

«Последние дни А. С. Пушкина. Рассказ очевидца доктора И. Т. Спасского»

«…В 7 часов вечера, 27 числа минувшего месяца, приехал за мною человек Пушкина. Александр Сергеевич очень болен, приказано просить как можно поскорее. Я не медля отправился.

В доме больного я нашел докторов Аренда и Сатлера. С изумлением я узнал об опасном положении Пушкина. Что, плохо, сказал мне Пушкин, подавая руку. Я старался его успокоить. Он сделал рукою отрицательный знак, показывавший, что он ясно понимал опасность своего положения.

Пожалуста не давайте больших надежд жене, не скрывайте от нее в чём дело, она не притворщица; Вы ее хорошо знаете; она должна всё знать. Впрочем делайте со мною, что Вам угодно, я на всё согласен, и на всё готов.

Врачи, уехав, оставили на мои руки больного. Он исполнял все врачебные предписания. По желанию родных и друзей П., я сказал ему об исполнении христианского долга. Он тот же час на то согласился. За кем прикажете послать, спросил я. Возьмите первого, ближайшего священника, отвечал П. Послали за Отцом Петром, что в Конюшенной. Больной вспомнил о Грече. Если увидите Греча, молвил он, кланяйтесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере.

В 8 часов вечера возвратился Доктор Аренд. Его оставили с больным наедине. В присутствии докт. Аренда прибыл и священник. Он скоро отправил церковную требу: больной исповедался и причастился Св. Таин. Когда я к нему вошел, он спросил, что делает жена? Я отвечал, что она несколько спокойнее. Она бедная безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском, возразил он; не уехал еще Аренд? Я сказал, что докт. А. еще здесь. Просите за Данзаса, за Данзаса, он мне брат. Желание П. было передано Докт. А., и лично самым больным повторено. Докт. А. обещал возвратиться к 11 часам. — Необыкновенное присутствие духа не оставляло больного. От времени до времени он тихо жаловался на боль в животе, и забывался на короткое время.

Докт. А. приехал в 11 часов. В лечении не последовало перемен. Уезжая, Докт. А. просил меня тотчас прислать за ним, если я найду то нужным. Я спросил П. неугодно ли ему сделать какие либо распоряжения. Всё жене и детям отвечал он; позовите Данзаса*. Д. вошел. П. захотел остаться с ним один. Он объявил Д. свои долги.

*Примечание редакции: Константин Карлович Данзас по прозвищу «Медведь» — офицер русской императорской армии, лицейский товарищ А. С. Пушкина, секундант на дуэли последнего с бароном Дантесом. За секундантство на дуэли Пушкина, произошедшей 27 января 1837 года на окраине Санкт-Петербурга, в районе Чёрной речки, на которой Пушкин получил смертельное ранение, Данзас был приговорён к виселице. По ходатайству военного и надзорного начальства, это наказание было Высочайше заменено на 2 дополнительных месяца ареста в Петропавловской крепости. На свободу отпущен 19 мая 1837 года.

Около четвертого часу боль в животе начала усиливаться, и к пяти часам сделалась значительною. Я послал за А., он не замедлил приехать. Боль в животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Физиономия П. изменилась; взор его сделался дик, казалось глаза готовы были выскочить из своих орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели, пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку. Но и тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтоб жена не услышала, чтоб ее не испугать. Зачем эти мучения, сказал он, без них я бы умер спокойно.

Наконец боль, по-видимому, стала утихать, но лицо еще выражало глубокое страдание, руки по прежнему были холодны, пульс едва заметен.

Жену, просите жену, сказал П. Она с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Несчастную надобно было отвлечь от одра умирающего. Я спросил его не хочет ли он видеть своих друзей. Зовите их, отвечал он. Жуковской, Виельгорской, Вяземской, Тургенев и Данзас входили один за другим и братски с ним прощались. Что сказать от тебя Царю, спросил Жуковской. Скажи, жаль, что умираю, весь его бы был, отвечал П. Он спросил здесь ли Плетнев и Карамзины.

Потребовал детей и благословил каждого особенно. Я взял больного за руку и щупал его пульс. Когда я оставил его руку, то он сам приложил пальцы левой своей руки к пульсу правой, томно, но выразительно взглянул на меня и сказал: смерть идет. Он не ошибался, смерть летала над ним в это время. Приезда Аренда он ожидал с нетерпением. Жду слова от Царя, чтобы умереть спокойно, промолвил он. Наконец, Докт. А. приехал. Его приезд, его слова оживили умирающего.

В 11-м часу утра я оставил П. на короткое время, простился с ним, не полагая найти его в живых по моем возвращении. Место мое занял другой врач.

По возвращении моем в 12-ть часов по полудни, мне казалось, что больной стал спокойнее. Руки его были теплее и пульс явственнее. Он охотно брал лекарства, заботливо спрашивал о жене и о детях. Я нашел у него доктора Даля. — Пробыв у больного до 4 часу, я снова его оставил на попечении Д. Д. и возвратился к нему около 7 часов вечера. Я нашел, что у него теплота в теле увеличилась, пульс сделался гораздо явственнее, и боль в животе ощутительнее. Больной охотно соглашался на все предлагаемые ему пособия. Он часто требовал холодной воды, которую ему давали по чайным ложечкам, что весьма его освежало. Так как эту ночь предложил остаться при больном Д. Д., то я оставил П. около полуночи.

Рано утром 29 числа я к нему возвратился. Пушкин истаевал. Руки были холодны, пульс едва заметен. Он беспрестанно требовал холодной воды и брал ее в малых количествах, иногда держал во рту небольшие куски льду, и от времени до времени сам тер себе виски и лоб льдом. — Докт. А. подтвердил мои и Д. Д. опасения. Около 12 часов больной спросил зеркало, посмотрел в него и махнул рукою.

Он неоднократно приглашал к себе жену. Вообще все входили к нему только по его желанию. Нередко на вопрос: неугодно ли Вам видеть жену, или кого либо из друзей, — он отвечал: я позову.

Не за долго до смерти ему захотелось морошки. Наскоро послали за этой ягодой. Он с большим нетерпением ее ожидал, и несколько раз повторял: морошки, морошки. Наконец привезли морошку. Позовите жену, сказал П., пусть она меня кормит. Он съел 2—3 ягодки, проглотил несколько ложечек соку морошки, сказал — довольно, и отослал жену. Лицо его выражало спокойствие. Это обмануло несчастную его жену; выходя, она сказала мне: вот увидите, что он будет жив, он не умрет. Но судьба определила иначе.

Минут за пять до смерти, П. просил поворотить его на правый бок. Даль, Данзас и я исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине подушку. Хорошо, сказал он, и потом несколько погодя промолвил: жизнь кончена! Да, кончено, сказал Докт. Даль, мы тебя поворотили, — кончена жизнь, возразил тихо П. Не прошло нескольких мгновений, как П. сказал: теснит дыхание. То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом боку, он тихо стал кончаться, и — вдруг его не стало.»

«28-го Генваря, во втором часу полудня, встретил меня г. Башуцкий, когда я переступил порог его, роковым вопросом: «слышали?» и на ответь мой: нет — рассказал, что Пушкин накануне был смертельно ранен и сейчас умирает.

У него, у Пушкина, нашел я толпу в зале и в передней — страх ожидания пробегал шёпотом по бледным лицам. — Гг. Арендт и Спасский пожимали плечами. Я подошел к болящему — он подал мне руку, улыбнулся, и сказал: — «плохо, брат!» Я приблизился к одру смерти — и не отходил, до конца страшных суток. В первый раз Пушкин сказал мне «ты». Я отвечал ему также — и побратался с ним за сутки до смерти его, уже не для здешнего мира!

Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертию, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил.*

*Примечание редакции: В этом месте Владимир Даль добавил комментарий — «Хладнокровие Пушкина к смерти было всем известно. У него было 4 поединка; все 4 раза он стрелялся всегда через барьер; всегда первый подходил быстро к барьеру, выжидал выстрела противника и потом — 3 раза оканчивал дело шуткою — и заключал стихом. Так, наприм., Пушкин, будучи вызван в Кишинёве одним офицером, стрелялся опять через барьер, опять первый подошел к барьеру, опять противник дал промах. Пушкин подозвал его вплоть к барьеру, на законное место, уставил в него пистолет и спросил: довольны ли вы теперь? Полковник отвечал, смутившись: доволен. Пушкин снял шляпу и сказал улыбаясь: „Полковник Старов Слава Богу здоров“! Дело разгласилось секундантами, и два стишка эти вошли в пословицу в целом городе».

Пушкин положительно отвергал утешение наше и на слова мои: Все мы надеемся, не отчаивайся и ты! отвечал: «Неть; мне здесь не житье; я умру, да видно уж так и надо!» В ночи на 29-е он повторял несколько раз подобное; спрашивал например: «который час» и на ответ мой продолжал отрывисто и с расстановкою: «долго ли мне так мучиться! Пожалуйста поскорей!» Почти всю ночь продержал он меня за руку, почасту брал ложечку водицы или крупинку льда и всегда при этом управлялся своеручно: брал стакан сам с ближней полки, тер себе виски льдом, сам сымал и накладывал себе на живот припарки, и всегда еще приговаривая: вот и хорошо и прекрасно. Собственно от боли страдал он, по словам его не столько, как от чрезмерной тоски, что приписать должно воспалению в брюшной полости а может быть еще более воспалению больших венозных жил.

«Ах, какая тоска!» восклицал он иногда, закидывая руки на голову — «сердце изнывает!» Тогда просил он поднять его, поворотить на бок, или поправить подушку — и не дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: «ну, так, так — хорошо; вот и прекрасно, и довольно; теперь очень хорошо!» или: «постой, не надо, потяни меня только за руку — ну вот и хорошо, и прекрасно!»

Вообще был он — по крайней мере в обращении со мною, подадлив и послушен, как ребенок, и делал всё, о чём я его просил. «Кто у жены моей?» спросил он между прочим. Я отвечал: много добрых людей принимают в тебе участие — зала и передняя полны, с утра до ночи. «Ну, спасибо — отвечал он — однако же, поди, скажи жене, что всё слава Богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят!»

С обеда пульс был крайне маль, слаб и част — после полуночи стал он подыматься, а к 6-му часу ударял не более 120 в минуту и стал полнее и тверже. В тоже время начал показываться небольшой общий жар. Вследствие полученных от Д-ра Арендта наставлений, приставили мы с Д-м Спасским 25 пиявок и в тоже время и (послали) за Арендтом. Он приехал и одобрил распоряжение наше. Больной наш твердою рукою сам ловил и припускал себе пиявки и неохотно позволял нам около себя копаться. Пульс стал ровнее, реже и гораздо мягче; я ухватился, как утопленник, за соломенку, робким голосом провозгласил надежду и обманул было и себя и других — но ненадолго. П. заметил, что я был пободрее, взял меня за руку и спросил: «никого тут нет?» Никого, отвечал я. «Даль, скажи же мне правду, скоро ли я умру?» Мы за тебя надеемся, Пушкин, сказал я, право надеемся! Он пожал мне крепко руку и сказал: «ну, спасибо!» Но, по-видимому, он однажды только и обольстился моею надеждой: ни прежде, ни после этого он не верил ей, спрашивал нетерпеливо: «скоро ли конец?» — и прибавлял еще: «пожалуста поскорее!».

Я налил и поднес ему рюмку касторового масла. «Что это?» — Выпей это, хорошо будет, хотя может быть на вкус и дурно; «ну давай», выпил и сказал: «а, это касторовое масло?» — Оно; да разве ты его знаешь? «Знаю, да зачем же оно плавает по воде? сверху масло, внизу вода!» — Всё равно, там перемешается, — «ну хорошо, и то правда».

В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти — и не мог отбиться от трех слов, из Онегина, трех страшных слов, которые неотвязчиво раздавались в ушах и в голове моей:

Ну что ж? Убит!

О, сколько силы и значения в трех словах этих! Они стоят знаменитого Шекспировского рокового вопроса: быть или не быть. Ужас невольно обдавал меня с головы до ног — я сидел, не смея дохнуть — и думал: Вот где надо изучать опытную мудрость, философию жизни — здесь, где душа рвется из тела; то, что увидишь здесь, не найдешь ни в толстых книгах, ни на шатких кафедрах наших.

Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои»терпеть надо, любезный друг, делать нечего, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче» — отвечал отрывисто: «нет, не надо стонать; жена услышит; и смешно же, чтобы этот вздор меня пересилил; не хочу».

Пульс стал упадать приметно, и вскоре исчез вовсе. Руки начали стыть. Ударило два часа пополудни, 29-го февр. — и в Пушкине оставалось жизни — только на ¾ часа! П. раскрыл глаза, и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно: «позовите жену, пусть она меня покормит». Др. Спасский исполнил желание умирающего. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья смертного одра, поднесла ему ложечку, другую — и приникла лицом к челу отходящего мужа. П. погладил ее по голове и сказал: «Ну, ну, ничего, слава Богу, всё хорошо!»

Вскоре подошел я к В. А. Жуковскому, кн. Вяземскому и гр. Виельгорскому и сказал: отходит! Бодрый дух всё еще сохранял могущество свое — изредка только полудремотное забвенье на несколько секунд туманило мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал ее и говорил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше — ну — пойдем!» Опамятовавшись сказал он мне: «мне было пригрезилось, что я с тобой лезу вверх по этим книгам и полкам, высоко — и голова закружилась».— Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и потянув ее сказал: «Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!»

Друзья и ближние, молча, сложа руки, окружили изголовье отходящего. Я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг, будто проснувшись, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: «кончена жизнь». Я не дослышал и спросил тихо: «что кончено».»Жизнь кончена» — отвечал он внятно и положительно. «Тяжело дышать, давит» — были последние слова его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу — руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни, колена также — отрывистое, частое дыхание изменялось более и более на медленное, тихое, протяжное — еще один слабый, едва заметный вздох — и — пропасть необъятная, неизмеримая разделяла уже живых от мертвого!»

«Вскрытие тела Пушкина. Записка Владимира Даля»

Пушкин в гробу. Рисунок Федора Антоновича Бруни, 1837 г.

«По вскрытии брюшной полости, все кишки оказались сильно воспаленными; в одном только месте, величиною с грош, тонкие кишки были поражены гангреной. В этой точке, по всей вероятности, кишки были ушибены пулей.

В брюшной полости нашлось не менее фунта черной, запекшейся крови, вероятно из перебитой бедренной вены.

По окружности большего таза, с правой стороны, найдено было множество небольших осколков кости, а наконец и нижняя часть крестцовой кости была раздроблена.

По направлению пули надобно заключать, что убитый стоял боком, в пол-оборота и направление выстрела было несколько сверху вниз. Пуля пробила общие покровы живота в двух дюймах от верхней, передней оконечности чресельной или подвздошной кости (ossis iliaci dextri) правой стороны, потом шла, скользя по окружности большого таза, сверху вниз, и встретив сопротивление в крестцовой кости, раздробила ее и засела где нибудь поблизости. Время и обстоятельства не позволили продолжать подробнейших розысканий.

Относительно причины смерти — надобно заметить, что здесь воспаление кишек не достигло еще высшей степени: не было ни сывороточных или конечных излияний, ни прирощений, а и того менее общей гангрены. Вероятно кроме воспаления кишек, существовало и воспалительное поражение больших вен, начиная от перебитой бедренной; а наконец и сильное поражение оконечностей становой жилы (caudae equinae) при раздроблении крестцовой кости.»

Ход болезни Пушкина. Записка Владимира Даля

«При самом начале, из раны последовало сильное, венозное кровотечение; вероятно бедренная вена была перебита. Судя по количеству крови на плаще и платье, раненый потерял несколько фунтов крови. Пульс соответствовал этому положению; оконечности стыли. Чело покрылось холодным потом. Опасались, чтобы раненый не изошел кровью. И так, первое показание было унять кровотечение. Холодная, со льдом примочка на брюхо, холодительное питье и пр. вскоре отвратили опасение это и 28-го утром, когда боли усилились и показалась значительная опухоль живота, решились поставить промывательное, чтобы облегчить и опростать кишки. С трудом только можно было это исполнить: больной не мог лежать на боку, а чувствительность воспаленной проходной кишки, от раздробленного крестца — обстоятельство в то время еще неизвестное — были причиной жестокой боли и страданий после этого промывательного.

Оно не подействовало. Больной был так раздражен, духовно и телесно, что в продолжение этого утра, отказывался вовсе от предлагаемых ему пособий. Около полудня, дали ему несколько капель опия, что принял он с жадностью и успокоился. Перед этим принимал он extr. hyoskyami c. calomel, без всякого видимого облегчения. После обеда и во всю ночь, давали попеременно aq. laurocerasi et opium c. calomel. К шести часам вечера, 28-го болезнь приняла иной вид: пульс поднялся, ударял около 120, сделался жесток; оконечности согрелись; общая теплота тела возвысилась, беспокойство усилилось — словом, начало образоваться воспаление. Поставили 25 пиявок к животу; жар уменьшился, опухоль живота опала, пульс сделался ровнее и гораздо мягче, кожа показывала небольшую испарину. Это была минута надежды. Если бы пуля не раздробила костей, то может быть надежда эта нас и не обманула. Но уже с полуночи и в особенности к утру общее изнеможение взяло верх: пульс упадал с часу на час и к полудню 29-го исчез вовсе; руки остыли — в ногах теплота сохранилась гораздо долее — больной изнывал тоскою, начинал по временам уже забываться, ослабевал и лице его изменилось. При таких обстоятельствах — не было уже ни пособия, ни надежды. Надобно было полагать, что гангрена в кишках начала уже образоваться. Жизнь угасала видимо и светильник дотлевал последнею искрой.

Вскрытие трупа показало, что рана принадлежала к безусловно смертельным. Раздробления подвздошной и в особенности крестцовой кости — неисцелимы. При таких обстоятельствах смерть могла последовать: от истечения кровью; 2-е) от воспаления брюшных внутренностей, больших вен, общее с поражением необходимых для жизни нервов и самой оконечности становой жилы (cauda equina); 3-е) самая медленная, томительная смерть, от всеобщего изнурения, при переходе пораженных мест в нагноение. Раненый наш перенес первое, и по этому успел приготовиться к смерти и примириться с жизнью; и — благодаря Бога — не дожил до последнего, чем избавил и себя и ближних своих от напрасных страданий.»

Андрей Ткачев: О чем говорил Пушкин перед смертью

Какой русский не любит быстрой езды? И какой читающий человек не знает о серии «Жизнь замечательных людей»? Мы, с вашего позволения, робко приоткроем двери в новую серию «Смерть замечательных людей». Начнем сегодня с Пушкина.

Журнальный глянец рассказывает, захлебываясь, о том, куда поехал, чего съел, в какой ванне искупался, кого на усыновление взял, с кем развелся, какое платьишко примерил на очередной «красной дорожечке». Все какая-то чепуха.

Но все же помирают. И все молчат про то, как помирают. Как хрипят, как захлебываются. Каются или не каются. Важен же не только «глянец», важна же сермяжная правда, написанная на пергаменте.

Итак, «Смерть замечательных людей». 29 января по старому стилю, то есть в феврале по новому, 1837 года от Рождества Христова скончался Александр Сергеевич Пушкин, «солнце нашей поэзии». Очень важно, что он скончался на дуэли, но не стал убийцей. У Владимира Соловьева было несколько слов на смерть Пушкина: он говорил, что очень важно, что Александр не ушел за грань видимой и невидимой жизни с тяжестью убийства на плечах. Дантес жив, Александр мертв. Сейчас, правда, Дантес тоже мертв.

Пушкин 21 раз вызывался драться на дуэли. 15 раз по собственному почину, шесть раз его вызывали на драку. В основном эти случаи рассасывались. Он был такой человек горячий — поэт, куда деваться. Он стрелял хорошо, между прочим. Упражнял руку, постоянно вращал в руках тросточку тяжелую, чтобы рука не дрожала при стрельбе. В «Повестях Белкина» описывал известного дуэлянта. В «Евгении Онегине», по сути, свою смерть описал — только назвав погибшего Ленским. Четыре дуэли удалось, четыре раза стрелялся. И четвертая была смертельная. Вы все наверняка слышали об этом страшном скандале, который был вокруг чести его жены, связанном с бароном Геккерном, открытым педерастом, который жил со своим усыновленным якобы сыном, французским кавалергардом, и который, собственно, и был причиной драки поэта с этой персоной. Тот дожил до старости, был изгнан из России после смерти Александра Сергеевича.

На Черной речке они стрелялись, после чего с ранением в паховую область, в низ живота, поэт был принесен дядькой своим на руках на Мойку, на квартиру, где умер. Два дня он страдал от раны и умер от газовой гангрены. Антибиотиков не было, пенициллин еще не был изобретен. Жена была за стенкой. Пушкин, кусая губы, сдерживался, чтобы не кричать. Умирал он мужественно. Врачей попросил сказать ему, к чему готовиться. Врачи были честны и сказали, что надежд на выздоровление почти нет. И Пушкин два дня провел в смертельной агонии, борясь с сумасшедшей болью. Обезболивающих тоже не было.

И вот он, стараясь не кричать, чтобы не смущать Натали, умирал в своем кабинете, в окружении своих книг, с которыми прощался, как с друзьями. Последние его слова были в том числе и к книгам: «До свидания, друзья!» Он любил очень книги и относился к ним как к живым людям. Очень переживал, что скажет государь, поскольку еще со времен Петра дуэли были под строжайшим запретом, чтобы не выбивать живую силу из гвардии и из дворянства. Поэтому любители стреляться, или протыкать друг друга шпагами улетали надолго на Кавказ, или в Сибирь, или в солдаты уходили. Николаю послали его покаянную просьбу простить его. Николай ответил: «Я тебя прощаю. Если на том свете не свидимся, то свидимся в будущем веке». И взял на себя попечение о всей семье Александра, и о всех долгах его, и об издании его творений в пользу вдовы с детьми. Попросил Николай Александра причаститься и умереть как христианин. Поскольку был уверен, что Пушкин вольтерьянец, вольнодумец и вообще опасный человек.

На самом деле до этого еще Пушкин, зная о неизбежной смерти, позвал ближайшего священника, который пришел к нему и принял его покаяние, причастил его и по выходе сказал, что сам себе бы желал такой искренней глубокой исповеди перед тем, как умрет. Последние слова Александра Сергеевича были: «В горнее, в горнее». Уже забывшись, впавши в бред, бормоча то, что сам не анализировал, говорил: в горнее, вверх, вверх. То есть душа его начала восхождение. И мы надеемся, что он помилован Богом. При всех грехах, сложностях, слабостях, надеемся, что он был помилован Богом.

Смерть эта потрясла Россию. Это была первая смерть поэта, которая всколыхнула все российское общество — образованное, конечно же. Крестьяне могли об этом не знать. Этим кратким рассказом, напоминанием о смерти Пушкина, мы начинаем небольшую серию тематических передач «Смерть замечательных людей». Об этом нужно думать — пока не поздно.