Революционные матросы

Почему революционные матросы стали главной ударной силой большевиков

Справедливости ради, не только матросы Балтийского флота, революционные кронштадтцы, стали этакой ленинской лейб-гвардией в первые месяцы Октябрьской революции. Можно назвать в этом качестве ещё и латышских стрелков, венгерских военнопленных, китайских гастарбайтеров и других «интернационалистов».

Однако примечательно, что кронштадтцы оказались среди них единственными русскими по преимуществу. Не все, конечно, но состав Балтийского флота был срезом со всех этнических групп Империи, и русские в нём, разумеется, преобладали. Может быть, в этом кроется и причина трагической развязки службы балтийских матросов большевикам…

Кадр из фильма «Адмирал» 2008г.

Гнездо анархистов

Литературой и кинематографом в советское время был создан стереотип, будто революционный Кронштадт с первых дней Февральской революции был за большевиков, главной их опорой в борьбе за захват власти. Однако когда в 1990-е годы открылась не прикрашенная идеологией правда о революции, всё оказалось далеко не так и значительно сложнее.

Ну, в каком фильме вы видели эпизод, чтобы крейсер «Аврора» становился на якорь напротив Зимнего дворца не для его штурма, а… для защиты Временного правительства? Между тем, это совершенно реальный эпизод истории революции. Он имел место 28 августа 1917 года, в дни мятежа генерала Лавра Корнилова. Считая Корнилова худшим злом для революции, чем Керенский, балтийцы и прибыли поддержать последнего. Говорливый премьер даже сказал им тогда по этому поводу приветственную речь.

Далее, что интересно, «Аврора»-то после этого никуда и не уходила из Петрограда, а так стояла на якоре в Неве вплоть до знаменитого взятия Зимнего дворца большевиками!

А кронштадтские матросы, уже в дни Февральской революции отметившиеся кровавыми расправами над начальствующими лицами флота, вовсе не были тогда большевиками. Они были распропагандированы анархистами. Понадобилась длительная работа большевистской организации во главе с Фёдором Раскольниковым, чтобы привести многих кронштадтцев на позиции большевиков. Впрочем, Раскольников сам всегда оставался не чуждым анархистских замашек.

Почему моряки оказались более склонны к радикализму, чем какая-то другая группа российских вооружённых сил? Наверное, служба во флоте, более длительная и более сложная, чем в армии, сильнее отрывала от интересов «земли», чем служба в армии. А привычка к суровой дисциплине позволяла создать из моряков сплочённую силу, нацелив её теперь уже на «интересы революции». Это же явление наблюдалось тогда и в Черноморском флоте.

Кронштадтский мятеж 1921 года

«Роман» Балтфлота с революцией закончился трагически. И причиной тому стало всё-таки русское происхождение большинства кронштадтцев.

Громя врагов революции на разных фронтах и на море, балтийцы верили: это ненадолго, это не навсегда. Гражданская война закончится, и наступит светлое царство свободы, равенства и братства. Что тогда? Тогда славные бойцы революции будут жить в справедливости.

Бывая в разных местах России, балтийцы видели, что русский народ воспринимает революцию неоднозначно. Они видели, что зверства чрезвычайки обращаются не только против «бывших эксплуататоров», но и против простого народа. Они видели, как страдают крестьяне от продразвёрстки. У них вообще в голове не укладывался коммунизм как всеобщий отказ от частной собственности. Собственность надо переделить по-справедливому, считали они, но отменять-то её зачем? Видели они и то, как под видом власти Советов повсюду воцарилась власть большевистских партийных комитетов, а свободные выборы народом своих представителей стали фикцией.

Беженцы, бежавшие от голода в Самарской губернии 1920г.

И вот, в конце 1920 года последние контрреволюционеры были разгромлены. Белогвардейская армия Врангеля уплыла из Крыма. Значит, по мнению кронштадтцев, надо было заканчивать все чрезвычайные меры, вызванные гражданской войной, восстанавливать свободу торговли и советскую демократию. Кронштадтцы и выдвинули в конце февраля 1921 года эти лозунги, намекая, что демобилизуются только после того, как большевики внесут коррективы в свою политику.

Для большевиков Кронштадтский мятеж был опаснее всех белых генералов вместе взятых – Ленин сам это признавал. Кронштадт был блокирован. На его штурм были отряжены самые верные большевикам части, вроде тех же латышей. Делегаты проходившего в Москве Х съезда РКП(б) лично приехали усмирять восстание! Для них это был вопрос жизни и смерти. После ожесточённой бомбардировки Кронштадт был взят 17 марта 1921 года. Большинство взятых в плен моряков было расстреляно, остальные сосланы в Соловки и там погибли.

Революционные матросы 1917г.

История моряков-кронштадтцев в революцию это квинтэссенция истории русского народа, поверившего в лозунги большевиков, натравленного ими на «господствующие классы», потом (слишком поздно) прозревшего, попытавшегося заявить о своём праве и беспощадно за это растоптанного.

Командир эсминца «Керчь» Владимир Кукель: «Всем, всем. Погиб…»

В июне 1918 года здесь были затоплены корабли Черноморского флота. Их методично расстреливал минными торпедами эсминец «Керчь», которым командовал старший лейтенант Владимир Кукель.

Внук адмирала Геннадия Ивановича Невельского.

По стопам деда

Да, знаменитый моряк и исследователь Дальнего Востока приходился дедом Владимиру Андреевичу Кукелю. Он родился в 1885 году и тоже пошел служить на флот, окончив в 1902 году Морской корпус. Служил на кораблях Балтийского флота, Первую мировую войну встретил командиром эскадренного миноносца «Амурец». После 1917 года остался на Красном флоте, безоговорочно приняв победу большевиков. Был переведен на Черноморский флот, в марте 1918-го назначен командиром эсминца «Керчь».

Мог ли он предполагать, какая черная для любого моряка миссия выпадет на его долю…

«Флот уничтожить немедленно»

Распавшаяся империя вышла из мировой войны, чем незамедлительно воспользовалась Германия. Началось наступление немцев по всем фронтам. Параллельно фронт против Советов открыла самостийная Украинская народная республика (УНР), заключившая сепаратный договор с Германией и тут же постаравшаяся опередить новых союзников в захвате Крыма. Главной целью группа войск под командованием П.Ф. Белбочана ставила освобождение полуострова от советской власти и захват Черноморского флота.

Но ровно те же планы были у немцев.

Когда командующий Черноморским флотом вице-адмирал М.П. Саблин под огнем немецкой артиллерии вывел из Севастополя два линкора и 15 эсминцев для перехода в Новороссийск, немцы вынудили оставшиеся корабли спустить украинские флаги, поспешно поднятые «союзниками». И вместо них водрузили свои. После чего разоружили «самостийников»…

Но семнадцать кораблей все-таки вырвались из севастопольской ловушки и ушли в Новороссийск. Сама мысль о сдаче была для их экипажей кощунственной. На этих кораблях моряки не просто служили и воевали, но и прожили большую часть своей молодой жизни. Если бы все зависело только от них…

Немцы потребовали от Михаила Саблина вернуть флот в Севастополь и передать его под немецкий контроль. Над Новороссийском стали появляться немецкие самолеты, в море — подводные лодки. Сухопутные немецкие войска продвигались вглубь нашей территории, захватив Керчь и Ростов. Одновременно немецкое командование потребовало передачи флота и от руководства Советской республики, угрожая дальнейшим наступлением по всем фронтам…

Глава Совнаркома Владимир Ленин не собирался сдавать флот немцам. Но и воевать с ними не входило в его планы. Так появилась зашифрованная телеграмма на имя командующего флотом:

Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими военными авторитетами, флот уничтожить немедленно.
Председатель СНК В. Ульянов (Ленин).

Два приказа

В официальном приказе по флоту Ленин разъяснил подробности:

«Ввиду явных намерений Германии захватить суда Черноморского флота, находящиеся в Новороссийске, и невозможности обеспечить Новороссийск с сухого пути или перевода в другой порт, Совет Народных Комиссаров, по представлению Высшего военного Совета, приказывает вам с получением сего уничтожить все суда Черноморского флота и коммерческие пароходы, находящиеся в Новороссийске». Командующий Саблин убыл в Москву якобы для отмены этого решения, оставив исполнять свои обязанности командира линкора «Воля» (бывший «Император Александр III») капитана 1-го ранга Александра Тихменева. Тот в свою очередь потребовал от советского правительства отложить решение о затоплении кораблей…

Чтобы выиграть время, Совнарком направил на флот открытую телеграмму о необходимости передачи кораблей немцам. И зашифрованную — Тихменеву, с категорическим требованием затопить флот. Каперанг довел содержание обеих телеграмм до личного состава. Последовала череда бурных собраний судовых команд. Единой точки зрения выработать не удалось. Смятения в умах добавило прибытие на флот председателя Кубано-Черноморской республики Абрама Рубина, требовавшего не исполнять решение центрального правительства о затоплении кораблей и обещавшего взять на себя снабжение флота…

Неразбериха, падение дисциплины, дезертирство — иного трудно было ожидать. В Цемесской бухте на тот момент находилось 2 линейных корабля, 10 эсминцев, 6 миноносцев. Какому приказу подчиняться? Ленинскому? Тихменевскому?

Они были обречены на раскол.

Главная роль была отведена Владимиру Кукелю.

Последний парад

К этому моменту почти все корабли, за исключением эсминца «Лейтенанта Шестакова», утратили способность к самостоятельному передвижению. А в полной боевой готовности находился только эсминец «Керчь». При всеобщем разброде и шатании старшему лейтенанту Владимиру Кукелю удалось сохранить большую часть команды своего корабля.

18 июня Кукель совместно с представителем Совнаркома Ф.Ф. Раскольниковым спешно укомплектовал команду «Лейтенант Шестаков». Этот миноносец отбуксировал корабли на глубокую воду Цемесской бухты. Здесь и разыгрались последние сцены трагедии, которую ни один революционный драматург в мире не смог бы назвать оптимистической.

При буксировке эсминца «Гаджибей» был выставлен сигнал «Погибаю, но не сдаюсь», отчего картина происходящего становилась еще мрачнее. Первым ушел под воду эсминец «Фидониси», следом в течение полутора часов не удавалось затопить линкор «Свободная Россия», плавучесть которого вызывала грандиозное впечатление. Часть кораблей погибли, открыв кингстоны. Остальных торпедировал Владимир Кукель с «Керчи». Когда под водой скрылась последняя мачта, старший лейтенант направил эсминец в Туапсе, где на следующий день тоже открыл кингстоны. Его последняя радиограмма:

«Всем, всем. Погиб, уничтожив те корабли Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии — эскадренный миноносец «Керчь».

Век «Воли» не видать

Судьба линкора «Воли» и других кораблей, ушедших в Севастополь, сложилась не менее трагично. После ухода немецких войск они были захвачены англичанами и французами и отправлены в турецкие порты. Позднее «Воля» возглавила Белый Черноморский флот, была переименована в «Генерала Алексеева», в 1920 году участвовала в эвакуации белогвардейцев в Константинополь. И до 1924 года, когда французы признали СССР, стояла в порту Бизерта в ранге интернированной — как и другие русские корабли. Несмотря на все договоренности, французы так и не вернули эскадру на Родину…

А вернувшийся в Москву Владимир Кукель в 1920 году был назначен начальником штаба Балтийского флота, которым командовал его друг Федор Раскольников. В 1921 году по просьбе последнего, назначенного послом в Афганистан, отправился с ним в Кабул вторым секретарем советского полпредства. В 1928 году возглавил морскую пограничную охрану ОГПУ в Севастополе, в 1932-м наблюдал в Италии за постройкой заказанных Советским Союзом кораблей, а затем руководил их переходом из Генуи во Владивосток. В 1935 году был назначен начальником Морской пограничной охраны Дальнего Востока, стал капитаном 1-го ранга…

Здесь 18 сентября 1937 года Кукель был арестован, а 16 сентября 1938 года расстрелян в Хабаровске. Сын Николай Владимирович, родившийся в 1921 году в Кабуле, отказался отречься от родителей, прошел через колонию для несовершеннолетних преступников, а затем морским пехотинцем и разведчиком — через Великую Отечественную войну…

ТОЛЬКО ЦИФРЫ

К началу Первой мировой войны в состав Черноморского флота входили:

  • 5 линейных броненосцев,
  • 2 крейсера,
  • 17 эсминцев,
  • 12 миноносцев,
  • 4 подводные лодки.

В ходе войны в состав флота вошли

  • 2 линкора

Из всех затопленных в Цемесской бухте кораблей лишь два вернулись в строй — в 1925 году были подняты транспорт «Эльбрус» и эскадренный миноносец «Калиакрия». После восстановления они были переименованы в «Валериан Куйбышев» и «Дзержинский», оба погибли в 1942 году во время боевых действий на Черном море.

Матрос Железняк-партизан. Об одной яркой личности в смутное время

Считается, что бюст Железнякова в Ногинске
создан с фотографической точностью.
Скульптор Ф.П. Кузнецов.

При виде бронзовой скульптуры революционного матроса на станции метро «Площадь революции» в Москве, увешанного крест-накрест пулеметными лентами, у советского человека могла возникнуть одна лишь стойкая ассоциация. Сызмальства проходя мимо, я всегда думал, что это матрос Железняк-партизан. Ну, тот, который лежит под курганом, заросшим бурьяном, а до того шел на Одессу, а вышел к Херсону, а еще раньше разогнал Учредительное собрание, пошутив напоследок, дескать, караул устал. 2 мая – 125 лет со дня его рождения, так что, возможно, что-то из всего этого придет кому-то на память.

Вообще-то фамилия матроса была не Железняк, а Железняков. И не выходил он ни к какому Херсону, да и партизаном не был, хотя это написано на его могиле, а могила та – в Москве, на Ваганьковском кладбище, так что и ни под каким курганом он не лежит.

Папироса

И на «Площади революции» – не он, хотя и похож. Пусть и не до такой степени, как памятник ему в подмосковном Ногинске. В 1913 году Анатолий Железняков недолго работал учеником аптекаря на морозовской мануфактуре, покуда не был изгнан ее владельцем, внуком знаменитого Саввы Морозова. Тот застукал 18-летнего Железнякова на территории фабрики с папиросой и приказал ее бросить. А вы кто такой? Хозяин! Не вы, а рабочие – вот кто тут настоящие хозяева!

Нынешние рабочие, как бы мало их ни осталось, живут и работают, учатся и лечатся в зданиях, сооруженных стараниями Арсения Морозова. Однако памятник рядом с его особняком поставили не ему, а дерзкому пареньку, проработавшему тут без году неделю.

А дальше была недолгая служба на Балтфлоте. Оттуда он дезертировал (время-то военное – 1916 год), после того как пытался остановить офицера, собиравшегося ударить матроса. Потом – опять недолгая работа по поддельным документам кочегаром на торговых черноморских судах, несостоявшийся побег в Америку. И наконец, после Февраля и объявления амнистии дезертирам, приезд в анархистскую вольницу – Кронштадт, где отлились офицерам солдатские слезы. Служившего там его брата Николая поминает в мемуарном очерке Владимир Бонч-Бруевич как человека, признавшегося ему, что самолично убил 43 офицеров.

Анархистом стал и Анатолий Железняков. То ли ему в руки попали книги Петра Кропоткина, к тому моменту вернувшегося из эмиграции, то ли почерпнул анархистские идеи как-то иначе. Идеи эти в отличие от других социалистических учений поддаются пересказу (свобода – она и есть свобода) и потому легко усваивались полуобразованной публикой. К чему, как не к свободе стремился он с ранней юности, вступая в конфликты с начальством везде, где бы ни был, начиная с военно-фельдшерского училища (1912 год), куда его приняли на казенный кошт как сына героя Плевны?

Самое громкое столкновение матроса Железняка с властью случилось летом 1917 года. Так что еще за полгода до разгона Учредительного собрания его имя получило известность. Об этом инциденте – мой рассказ, основанный на документах, на которые я наткнулся в ГАРФе, перелистывая материалы прокурора Петроградской судебной палаты.

«Дача Дурново»

На Полюстровской (ныне Свердловской) набережной Петербурга стоит «памятник архитектуры» – усадьба XVIII века, принадлежавшая когда-то министру внутренних дел Российской империи Петру Дурново. Собственно, сам «памятник» сгорел в конце 90-х, а это новодел, воссозданный из железобетона.

После Февральской революции на даче разместился штаб Петроградской федерации анархистов-коммунистов. Здание переименовали в Дом анархии и превратили в аналог современного сквота. В то время анархистов в Петрограде было немало – около 18 тыс., надо же было им где-то обитать. Верховодил ими ветеран движения Илья Блейхман, сапожник, ушедший из местечка в революцию, успевший эмигрировать и вернуться. Нередко появлялся Мамонт Дальский – знаменитый трагик, Отелло из Александринки, тот самый, из «Хождения по мукам». «Когда отдельные группы молодежи, усиленные уголовными личностями, начали реквизировать особняки, – писал Алексей Толстой, – он объединил эти разрозненные группы анархистов, силой захватил Купеческий клуб и объявил его Домом анархии». Купеческий клуб – это чуть позже и в Москве, в том здании на Малой Дмитровке теперь театр «Ленком».

Анархисты захватывали лучшие особняки, реализуя революционный лозунг «Грабь награбленное!». Немногим позже большевики все забрали себе, а в официальной истории одни и те же действия назвали грабежом и экспроприацией, в зависимости от того, кто их предпринял: анархисты – союзники большевиков по борьбе с буржуями, или сами большевики. После Февраля большевиками был «экспроприирован» знаменитый особняк балерины Матильды Кшесинской, подруги Николая II в ту пору, когда он еще был цесаревичем. Кшесинская пыталась вернуть свою собственность, ее адвокат подал иск о выселении, где одним из ответчиков значился «кандидат прав В.И. Ульянов». Суд иск удовлетворил, но решение так и осталось на бумаге.

Временное правительство угрожало выселить анархистов. Для защиты дачи из Кронштадта прибыл отряд из полусотни матросов-анархистов во главе с Анатолием Железняковым.

«Это анархическое гнездо пользовалось в столице репутацией… Лысой горы, где собирались нечистые силы, справляли шабаш ведьмы, шли оргии, устраивались заговоры, вершились темные – надо думать – кровавые дела». Это – из «Записок о революции» меньшевика Николая Суханова (Гиммера).

Непосредственным поводом для нападения правительственных войск послужило то, что во время демонстрации 18 июня (все даты по старому стилю) анархисты освободили из «Крестов» шестерых своих товарищей и спрятали их на даче. Той же ночью туда прислали казачью сотню, усиленную батальоном пехоты. «Во главе экспедиции против дерзкого врага стоял сам командующий округом, генерал Половцов, сменивший Корнилова, – вспоминает Суханов. – Начались переговоры, их вел министр юстиции Переверзев; но не помогло красноречие. Надежные войска двинулись внутрь дачи».

Кто же вел переговоры от имени осажденных? «Какой-то матрос», как сказано на первых страницах материалов следствия, начатого утром следующего дня судебным следователем по важнейшим делам округа Петроградского окружного суда В.Н. Середой. На последующих страницах идет список арестованных – 56 мужчин и 3 женщин. Железняков значится там под первым номером, поскольку «свидетели опознали в матросе Железнякове то лицо, которое вело переговоры с министром юстиции и прокурором палаты и заявило, что они не выдадут осужденных из «Крестов» и окажут вооруженное сопротивление».

Железняков был верен своему слову, он и вправду оказал войскам вооруженное сопротивление. Один он – в ходе инцидента, единственного во время бескровного штурма.

Согласно показаниям правительственных солдат, они спокойно вошли в огромный дачный сад. По пути им попались трое молодых людей, спящих прямо на земле под одним одеялом – оказалось, косари. В кустах застали «барышню» (так в протоколе) с мужчиной, который при виде солдат схватился было за револьвер, но потом безропотно отдал его. Не встретив ни малейшего сопротивления, солдаты вошли в здание и стали выгонять незаконных жильцов на улицу. «…Одна из комнат, однако, оказалась запертой, – рассказывает Суханов. – При взятии ее произошла свалка, во время которой был убит анархист Аснин и ранен кронштадтский матрос Железняков». По всей видимости, мемуарист повторил неточные газетные сообщения – в них убитый именовался то Асниным, то Асиным.

Как потом выяснилось, ранен Железняков не был, а Аснин – и вправду убит, но убит случайно, шальной пулей. Они оба и еще человек 15 анархистов находились в большой комнате на первом этаже. Солдаты силой приоткрыли дверь, и один из них просунул винтовку. Железняков одной рукой начал бросать через дверь бомбы, ни одна из которых, однако, не взорвалась (как показала экспертиза, «из-за несоблюдения правил метания»), а другой – схватил дуло винтовки и потянул к себе. Курок солдатской винтовки был взведен, грянул выстрел, и пуля попала в сидевшего неподалеку Аснина, пробив ему легкое. Оторопев, Железняков выпустил из рук винтовку. Его замешательством воспользовались солдаты и ворвались в комнату.

На следующий день для охраны дачи вызвали солдат Семеновского полка. Толпа рабочих с Выборгской стороны чуть не разорвала их на части. Как записано в протоколе, «публика негодовала на солдат». Тогда один из их командиров по фамилии Ложечников произнес: «Солдаты, не уходите со своих постов и не волнуйтесь, никто вас не тронет. А вы, товарищи рабочие, не оскорбляйте товарищей солдат, так как они люди военные и делают, что им приказано». Из толпы в ответ раздались голоса: «Зачем убили анархиста, который сидел 25 лет в тюрьме?» Только после того как Ложечников сообщил, что эти солдаты в аресте анархистов не участвовали, толпа успокоилась.

Тело убитого, обложенное льдом и накрытое черным знаменем, лежало во дворе дачи, рядом стоял почетный караул, вокруг собирался народ. С гигантским трудом власти смогли получить труп для официального вскрытия.

Анатолий Железняков стал заметным
представителем революционного
нетерпеливого поколения. Коллаж 1917–1918
годов. Центральный государственный архив
кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга

Павший герой

Анархист, да еще сидевший при царе, был расстрелян – так молва изобразила происшедшее. После смерти Аснин превратился в павшего героя. А кем на самом деле был этот никому до того не известный деятель?

Арестованные поначалу отказались давать показания следствию, обещав все рассказать лишь депутатам Петроградского совета. Ничего не попишешь, двоевластие. Покуда же перед Петросоветом пришлось оправдываться властям. Командующий Петроградским военным округом предъявил депутатам фотографии трупа Аснина, на которых были видны уголовные татуировки. «Фотографии с трупа Аснина производят гнетущее впечатление, – писали «Известия» 20 июня. – На спине имеется татуировка такого циничного свойства, что криминалисты говорят о полной вероятности того, что убитый долго жил в среде уголовных преступников».

Что же это за татуировки такие – «циничного свойства»? Да вот же они, на фотографиях в прокурорском производстве, и их описание в Протоколе наружного судебно-медицинского осмотра трупа Аснина от 19 июня 1917 года: «На серединной поверхности правого предплечья имеется фигура татуировки темно-синего цвета, изображающая голую женщину… имя «Марфуша». На серединной поверхности левого предплечья также знак татуировки, изображающий якорь и сердце, пронзенное стрелой. На спине… фигура татуировки, изображающая половой член… под правой лопаткой крупное слово татуировки скорописными буквами…» Не имея возможности это слово здесь воспроизвести, скажу лишь, что оно состояло из трех букв.

Для выяснения личности убитого следователь обратился за содействием к представителям уголовной милиции. Выяснилось, что Шлема Аронов Аснин (так звали убитого) – никакой не матрос-анархист, как писали о нем газеты, и на флоте «мещанин Киевского уезда» никогда не служил. Все больше по тюрьмам, с тех пор как в 1900 году впервые попал под суд за кражу со взломом (последний раз осужден за разбой в 1909 году). В Кронштадте оказался потому, что в феврале 1917-го сидел в Шлиссельбурге, в каторжном централе, там, где был казнен брат Ленина Александр Ульянов. Матросскую форму Аснин надел после освобождения революцией из тюрьмы, тогда же, видимо, сделал татуировку с якорем. Был по-своему артистичен – матросом ведь непросто притвориться, одной формы недостаточно, а ведь он в ней выступал на митингах, порой меняя ее на другой маскарадный костюм.

«Черный длинный плащ, мягкая широкополая шляпа, черная рубашка взабой, высокие охотничьи сапоги, пара револьверов за поясом, а в руке наотмашь винтовка, на которую он опирался» – так, по воспоминаниям комиссара Балтфлота Ивана Флеровского, он выглядел на трибуне в Кронштадте 10 июня 1917 года. Аснин прибыл туда с дачи Дурново, чтобы сагитировать матросов (в митинге участвовало около 10 тыс. человек) немедленно ехать в Петроград на демонстрацию против Временного правительства. Но выступал он столь косноязычно, что публика не восприняла его призывы, и в итоге спланированная анархистами многотысячная демонстрация 18 июня в Петрограде состоялась без кронштадтских моряков. Но все же состоялась. Как раз тогда отряд анархистов напал на здание знаменитой питерской тюрьмы «Кресты» и нескольких единомышленников освободил. Заодно, воспользовавшись случаем, оттуда бежали около 400 уголовников.

В предреволюционный период рост преступности в Российской империи превышал прирост населения. После русских самыми частыми обвиняемыми были евреи и поляки – но лишь в имущественных преступлениях. Скажем, евреи чаще, чем неевреи, совершали мошенничество, подлог и гораздо реже преступления, связанные с применением насилия. Отчасти это связано с тем, что в течение полутора столетий торговля была едва ли не единственным дозволенным им занятием, отчасти – умеренностью в потреблении спиртных напитков. Так что Шлема Аснин был не вполне типичным представителем преступного мира.

В кармане Аснина (протокол осмотра от 20 июня 1917 года) обнаружилось письмо из Усолья Иркутской губернии, адресованное Симе (Шлеме. – Л.С.) и некоему Косте, подписанное «Ваш друг И. Кохан». «Друг» сообщал, что сидит за разбой и хотел бы к ним приехать, да не может, ему осталось сидеть три года, но он надеется получить отпуск. Рассказывал о своих планах отправиться в Ялту вместе с некоей «летучей группой». Задавал животрепещущие вопросы: «Есть ли у вас оружие? Легко ли можно его достать? Есть ли у вас деньги на оружие?»

По-видимому, автор письма – не кто иной, как Илларион Кохан, бывший весной 1917 года членом иркутской организации анархистов-коммунистов. Известен тем, что на излете первой русской революции был участником одной из групп «лесных братьев», партизанивших на национальных окраинах Российской империи. Возглавлявший эту группу Александр Савицкий, в конце концов застреленный полицией, стал легендой, местным Робин Гудом. Кохан же отправился в Сибирь, оттуда бежал и был арестован в Одессе, на этот раз за чистый криминал. Поступив лакеем к графине Мусиной-Пушкиной, он вместе с другим анархистом похитил у нее драгоценности на 4 тыс. руб. Почти по Саше Черному:

Анархист в сенях стащил

Полушубок теткин,

Ах, тому ль его учил

Господин Кропоткин!

Тому или не тому их учили, но едва ли не половина арестованных на даче Дурново оказались с уголовным прошлым. Были опознаны личности еще нескольких воров-взломщиков. Как ни странно, вели себя на даче они довольно прилично. Побывав там после их выселения, Суханов пишет: «Анархисты содержали ее в полнейшем порядке… и даже прибывший на дачу Дурново прокурор Бессарабов… ничего ни страшного, ни таинственного не обнаружил; комнаты застал в полном порядке; ничего не было ни расхищено, ни поломано». На самом деле на виденных мною фотографиях в материалах следствия запечатлены и взломанные шкафы, и продырявленная картина с обнаженными богинями. Но не «ужас-ужас», могло быть и хуже.

Вернемся, однако, к странной татуировке на спине Аснина. Он никому ее не показывал, в баню ходил лишь с самыми близкими товарищами, что не могло не быть замечено окружающими. Что бы это значило?

За ответом на этот вопрос я обратился к знакомым криминалистам. От них мне стало известно, что уже с конца XIX века татуировки в воровском сообществе содержали информацию о виде криминальной профессии, судимостях, месте в воровской иерархии. И, представьте, сам факт нахождения татуировок на спине и особенно на ягодицах почти всегда обозначал, что их носитель является «опущенным» – пассивным педерастом.

Если с Асниным дело обстояло именно так, то это многое объясняет. Еврей, стало быть, уже по этой причине дискриминируемый, да еще и вор, большую часть своих 30 с небольшим проведший в тюрьме, к тому же обиженный «своими», в Кронштадте примкнул к сильным – матросы защитят, не дадут в обиду. Для него революция – не случайный выбор. В революцию чаще других идут те, кто потерпел крушение и обычным путем ничего в жизни добиться не в состоянии – кто был ничем, тот станет всем.

Июльские дни

Анархисты сразу после захвата дачи замыслили ответный удар. 3 июля на собрании 1-го пулеметного полка, в казармах которого Аснин был частым гостем, «появился анархист Блейхман… с расстегнутой на груди рубахой и разметанными во все стороны курчавыми волосами. Солдаты… явно благоволили к его эксцентричному виду, его нерассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту, – так писал Троцкий, знавший толк в ораторах. – Блейхман плавал во всяких импровизированных митингах, как рыба в воде». Он предложил немедленно выйти с оружием в руках и свергнуть Временное правительство. Его поддержал прапорщик Семашко, командир полка, равного по численности дивизии (почти 12 тыс. солдат и офицеров), – после Февраля должности командиров стали выборными.

Полк направил своих делегатов в Кронштадт, призывая вооружиться и двинуться на Петроград. На этот раз призыв подействовал. Анархистскую инициативу оседлали большевики. 4 июля матросы прибыли к большевистскому штабу в особняке Кшесинской, с балкона которого Ленин призвал выгнать «министров-капиталистов».

Так называемая вооруженная демонстрация началась. Впереди – инициировавшие выступление анархисты. Наиболее активным, когда дошли до Таврического дворца, удалось туда ворваться. Они искали министра юстиции Переверзева, считая его виновником смерти Аснина, но вместо него схватили министра земледелия Чернова. Того самого, которого спустя полгода Железняков будет «троллить», разгоняя «Учредиловку».

Узнав об этом по телефону, другой участник инцидента у дачи Дурново, командующий войсками военного округа Половцов приказал командиру конноартиллерийского полка двинуться на рысях к Таврическому дворцу и после краткого предупреждения или даже без него открыть огонь по толпе. Только тогда анархисты и примкнувшие к ним отступили, и, как писал Борис Лавренев, «в душном лете расплавился, рассосался призрак восстания». Власти обвинили в кровопролитии большевиков, заговорили о причастности Ленина к шпионажу в пользу Германии, и тому пришлось бежать в Разлив.

Железнякова судили и приговорили к 14 годам каторжных работ, но из «Крестов» он бежал. Последние два года его 24-летней жизни вместили многое – помимо участия в штурме Зимнего и разгона по приказу большевиков «Учредиловки» размолвки с ними, участие в одесском подполье и в боях с войсками Краснова, Шкуро, Деникина. Матрос Железняк обладал удивительной способностью оказываться на главных перекрестках истории.

Он не был ангелом, каким его изображали в советское время, и не был злодеем, каким представляли в постсоветское. «Я знал интеллигентного матроса, который, говоря со мной о коммунизме, привлек в качестве метафоры синюю птицу счастья из Метерлинка, – Анатолия Железнякова», – вспоминал Юрий Олеша, знакомый с ним по Одессе.

Он мечтал о свободе и сам же принял участие в ее уничтожении, был противником насилия и стал его участником. Шел в комнату, попал в другую. В смутное время такое случается.

Кому-то может показаться, что ничего, кроме праздного интереса, его судьба не вызывает. Но это не так. Каждое время вызывает к жизни свое собственное нетерпеливое поколение, мучающееся от несвободы. Поначалу – всего лишь наивных идеалистов, не умеющих смириться с невозможностью влиять на происходящее, после – втянутых в жерло следующего просыпающегося вулкана. Тревога за них, а не вялое перелистывание пожелтевших от времени биографий, заставила меня вглядываться в бронзовую фигуру на «Площади революции».

oper_1974

«В середине декабря 1917 г. я получил телеграмму из Севастополя, в которой мне предлагали назначение в штаб крепости. Будучи совершенно убежден, что в Севастополе неизбежно разыграются события, подобные кронштадтским, и оттого, оставивши этот город еще в августе, решил не принимать назначения и, по возможности, выполнять ту незначительную должность на побережье, дававшую мне возможность не участвовать в политике, в которую усиленно втягивала жизнь в Севастополе. Однако отказаться телеграммой было неудобно, и я решил проехать в Севастополь, чтобы поговорить лично, почему 15 декабря выехал из Керчи.
Невзирая на полупризнанный большевизм, в Керчи было еще тихо: офицеры ходили в погонах, убийств не было, не было и травли, а потому я спокойно прошел огромное расстояние от города до вокзала, невзирая на ночь.
Народу, как всегда после революции, когда, казалось, переселяется вся Россия, было очень много, и я с трудом отыскал себе место и к утру следующего дня приехал в Севастополь. Прекрасная, чисто летняя погода, яркое солнце, голубое небо и синее море как-то сразу подняли настроение, и я бодрым шагом пошел от вокзала, подымаясь на Екатерининскую улицу.
Спуск быль полон матросами, уже с начала революции бывшими главным населением улиц. Они шли мимо меня в одиночку, группами и толпой, шли как всегда — длинной, черной лентой, блистая золотыми надписями на георгиевских лентах фуражек.
Кое-кто из них грыз семечки, многие шутили, — словом, матросская толпа производила обыкновенное будничное впечатление, то, которое всегда ее сопровождало после революции. Многие из них как-то удивленно подглядывали на меня (я был в золотых штаб-офиц. погонах), но никто ничего не сказал, и мне не пришлось слышать замечаний на свой счет, как это бывало прежде — сейчас же после революции.
Не спеша, наслаждаясь прекрасным, совершенно летним днем, я дошел до квартиры своего друга и позвонил. Дверь долго не отворялась и, только после продолжительных переговоров, меня впустили. Мой друг Я-вич был необычайно обрадован встречей, бросился ко мне и в изумлении остановился. — Что с тобой? Почему ты в погонах? Бога ради, снимай их сейчас же, — заговорил он взволнованно.
— Почему? Что у вас за страхи? — спросил я. — Да неужели ты ничего не знаешь? Вчера матросы постановили снять со всех погоны, а сегодня, по всему городу, ходят приехавшие кронштадтцы и зовут убивать офицеров. Настроение здесь ужасное, и я боюсь, как бы сегодня день не кончился скверно, — быстро проговорил Я-вич.
Сейчас же вмешалась его жена и другой мой приятель С-в, живший вместе с ними, в той квартире, где я жил с ними до августа. Появились ножницы, и через минуту моя солдатская шинель потеряла всякий облик, ибо с нее спороли погоны, петлицы и золотые пуговицы.
Долго беседовали мы о положении, мои друзья рассказывали о постоянных обысках, об ужасах жизни в Севастополе под вечным страхом ареста и смерти. Рассказали, как, за день до моего приезда, хоронили 56 матросов и рабочих, убитых добровольцами где-то под Тихорецкой, куда недавно ездил матросский отряд.
Тогда офицеры уклонились идти с отрядом, и матросы заставили командовать лейтенанта Скадовского (сына владельца города и порта Скадовска) и, обвинив его в неудаче — расстреляли.
Похороны матросов были колоссальной демонстрацией: убитых уложили в открытые гробы, не обмытых, в крови, с зияющими ранами. Процессию сопровождали все матросы, весь гарнизон, все оркестры и громадная толпа простонародья, всего тысяч сорок.
Вся эта масса обошла город, часто останавливаясь при произнесении самых кровожадных речей, направленных против офицеров и интеллигенции. Толпа ревела, требовала немедленного избиения офицеров, и только случайно оно не произошло.
По возвращении матросов с кладбища, на одном из миноносцев, молоденький мичман критически отнесся к деятельности члена Совета раб. депутатов некоей Островской, давно призывавшей матросов к резне офицеров, и едва он сказал эти слова, как из стоявшей позади его группы матросов кто-то выстрелил в него в упор из револьвера, убив наповал. Бедного юношу должны были хоронить в день моего приезда, причем матросы отказали для «этой падали» в оркестре.
Все это навеяло на нас самые грустные мысли, и под впечатлением услышанного мы направились в штаб крепости, пройдя через Морскую и Соборную улицы, где все было спокойно.
В штабе, все старые знакомые, сидели как на иголках и, видимо, с радостью направились бы домой. В приемной, где раньше висели портреты бывших комендантов и собственноручные резолюции Государя, было пусто, и только выгоревшие места на обоях напоминали о прошлом.
Скоро я был принят начальником штаба, который сам мне сказал, что обстановка так меняется, что он полагает лучшим не принимать мне новой и ответственной должности здесь, так как вообще неопределенно, что будет — семейному же много тяжелее бежать. Официально большевики еще не признаны, по-прежнему — матросами как будто руководит партия эсеров, но фактически власть в руках большевиков, и все начальство лишь жалкие пешки в руках матросской вольницы, руководимой кронштадтцами и членом Совета раб. деп. — Островской.
Поблагодарив за теплое отношение и получив уведомление, что пока я остаюсь на старой должности, мы вышли и отправились в кондитерскую Мисинского, так любимую всеми севастопольцами — выпить чаю.
Только мы уселись у большого зеркального окна, как показалась мрачная процессия: сначала морские офицеры несли венки, а затем, чуть колыхаясь на руках старых морских капитанов, появился черный гроб с телом убитого мичмана.
За гробом шли родные, плакала и билась в чьих-то руках мать юноши, а дальше — более тысячи морских и сухопутных офицеров, печальных и мрачных, с опущенными головами, медленно двигались за гробом, без музыки, без певчих и без почетной полуроты…
Улица ничем не выражала сочувствия. Ни одного матроса, ни одного солдата, рабочего или простолюдина не было в процессии, никто не останавливался, не снимал шапок, не крестился, и только иногда, проходя по улице, было слышно из групп матросов и простонародья: «Собаке собачья смерть… Всех бы их та… Скоро всем конец…»
Эта процессия настроила всех на печальный лад, и, проводив ее до дороги на кладбище, мы пошли домой, где просидели до вечера и около шести часов рискнули пройти по Морской и Нахимовскому.
Улицы стали необычны — та и другая стороны были почти сплошь покрыты матросами и толпа медленно двигалась бесконечной черной змеей. Чем-то зловещим веяло от этой медленно плывущей толпы, что-то грозное чудилось в воздухе, точно перед грозой, когда ждешь разряда…
Местами, на Нахимовском пр. около переулков и Базарной улицы, кружками чернели небольшие митинги — «летучки», как их называли. В середине небольшой толпы обыкновенно возвышался и жестикулировал кронштадтский матрос, увешанный патронными лентами, патронташами, бомбами и с винтовкой в руке.
Мы, стараясь не возбудить подозрений, останавливались около этих митингов, и все тяжелее делалось на сердце, так как матросы открыто и исключительно только призывали к немедленному убийству офицеров, укоряя черноморцев, что десять месяцев они дают возможность жить тем, кто десятки лет «пил их кровь», вместо того чтобы поступить так, как кронштадтцы — вырезать всех, кто подозрителен, кто недоволен народной властью, кто мучил при царском режиме, и вообще — всех господ…
Эти разговоры, это человеконенавистничество, дикие выкрики и художественную ругань с невероятными новыми вариантами было тяжело слушать, и мы трое пошли домой, обменявшись предположениями, что эта ночь не пройдет благополучно.
А дома, под мягкий свет лампы и негромкие звуки пианино, на котором играла мастерская рука хозяйки, среди уютной обстановки и милых лиц, как-то забылись страхи и недавние предположения, как-то перестало вериться, что есть ненависть и убийство, что люди в России разделились лишь на две группы — «буржуев» и «пролетариев» и что буржуям уже нет места в жизни.
Тихо шла беседа, ласково звучал Григ, и казалось, что всё отвратительное, злое и ненавидящее уже пережито… Не верилось, да и не хотелось думать, что улица призывает к убийству, к смерти, что разбужены самые низкие инстинкты… Не верилось, так как было уютно, ласково и красиво.
Вдруг Я-вич встал и прислушался, а затем быстро распахнул дверь на балкон. В комнату совершенно явственно ворвались звуки частой ружейной стрельбы и крики. Мы бросились на балкон и совершенно определенно убедились, что стрельба идет во всех частях города…
Побледневшие, мы посмотрели друг на друга, жена Я-вича бросилась к нему, а стрельба все разгоралась… Зазвонил телефон… Преданный солдат из штаба крепости говорил взволнованным голосом;
— Матросы начали резню офицеров, пока в центральной части — на горе. Миноносцы «Хаджи-бей» и «Фидониси» всех своих офицеров только что расстреляли на Малаховом кургане — камнем падали звеневшие из трубки телефона слова.
— Лучше уезжайте дня на два…
— Там будет видно…
— Спасибо, родной — уедем в Ялту, — ответил Я-вич и сейчас же позвонил в штаб Черноморской Морской дивизии, где он и. д. начальника штаба, прося (как было заранее условлено) выслать его экипаж.
Получив ответ, что экипаж высылается, Я-вич и С-в начали собираться. Их план был обдуман заблаговременно и заключался в том, чтобы в экипаже, с верным человеком, выехать как будто в Балаклаву, а в действительности — в Ялту, благо пароль был известен и пост на балаклавском шоссе был составлен не из матросов.
— Одевайся скорее, — торопил меня Я-вич, — едем вместе…
— Поезжайте, — обратилась ко мне его жена, уже заплаканная и трясущаяся, — ведь только так и спасетесь…
— Нет, мои дорогие, — ответил я, — мне невозможно ехать с вами. Завтра в Керчи узнают о резне и что тогда будут думать и переживать у меня дома. А ведь если я пойду с вами, то как я попаду в Керчь из Ялты. Я иду на вокзал, попробую счастья уехать поездом.
Долго отговаривали меня мои друзья, но я решил не сдаваться. Скоро внизу загремели колеса экипажа, проводил товарищей, расцеловались, благословили друг друга, и они поехали на балаклавскую дорогу, а я, имея в руках узелок с погонами, орденами, шпорами и кокардой, разными проулками отправился на вокзал.
Было около десяти часов вечера. Морская, по которой недавно еще шли толпы, была совершенно пустынна — стрельба, видимо, шла на горе, на Чесменской и Соборной улицах, где жило много офицеров. В это время показался трамвай, также почти пустой. Я, решив проехать сколько возможно, вскочил в вагон, и он, видимо последний, быстро покатил меня к вокзалу.
В открытом вагоне сидело несколько баб, два, три матроса и двое в солдатских шинелях. — Что-то делается, ужасы какие, — сказала более пожилая баба, — грехи какие надумали матросики — офицеров убивать…
— Да, грехи, — резким голосом отозвалась баба помоложе, — всех их сволочей убивать надо с их девками и щенками. Мало они с нас крови выпили… Пора и простому народу попользоваться.
Матросы поддержали, и скоро уже все сидящие в вагоне совершенно сошлись во мнениях и приветствовали убийство, а я, в пылу криков, ругани и всяких пожеланий, боясь нежелательных последствий, встал на площадку, куда скоро пришел один из солдат (возможно, он был офицер, да мы боялись друг друга).
Трамвай шел быстро, не останавливаясь ни на разъездах, ни на местах остановок. На Нахимовском, около Северной гостиницы, я видел небольшую толпу матросов, которая, бешено ругаясь, стреляла в лежащего на тротуаре. Сердце замерло от жалости, но мы уже пронеслись…
Такая же сцена у Морского собрания, еще несколько стрелявших групп по Екатерининской, и трамвай выкатился на вокзальный спуск, где всё было тихо, в бухте спокойно горели огни на кораблях и даже, как ни странно, — где-то били «склянки». Ничто не указывало на грозный час, кроме выстрелов в городе и около вокзала, откуда доносился какой-то рев.
Постепенно пассажиры примолкли, бабы сжались, притихли, побледнели и даже начали креститься, матросы соскочили около ж.-д. переезда на Корабельную и пропали в темноте, и в вагоне осталось лишь несколько человек.
Вот и вокзальный мост, поворот, и трамвай стал медленно спускаться. Стоявший около меня человек в солдатской шинели соскочил и бегом направился к вокзалу. Кто-то крикнул — «стой!», раздалось несколько выстрелов, и бегущий упал…
Я встал на остановке. Вся небольшая вокзальная площадь была сплошь усеяна толпой матросов, которые особенно сгрудились правее входа. Там слышались беспрерывные выстрелы, дикая ругань потрясала воздух, мелькали кулаки, штыки, приклады…
Кто-то кричал: «Пощадите, братцы, голубчики!..» Кто-то хрипел, кого-то били, по сторонам валялись трупы — словом, картина, освещенная вокзальными фонарями, была ужасна.
Минуя эту толпу, я подошел к вокзалу и, поднявшись по лестнице, где сновали матросы, попал в коридор. Здесь бегали и суетились матросы, у которых почему-то на головах были меховые шапки «нансенки», придававшие им еще более свирепый вид. Иногда они стреляли в потолок, кричали, ругались и кого-то искали.
— Товарищи! Не пропускай офицеров! Сволочь эта бежать надумала. — орал какой-то балтийский матрос во всю силу легких. — Не пропускай офицеров, не про-пу-скай… — пошло по вокзалу.
В это время я увидел очередь, стоявшую у кассы, и стал в конец. Весь хвост был густо оцеплен матросами, стоявшими друг около друга, а около кассы какой-то матрос с деловым видом просматривал документы. Впереди меня стояло двое, очевидно, судя по пальто, хотя и без погон и пуговиц — морские офицеры.
Вдруг среди беспрерывных выстрелов и ругани раздался дикий, какой-то заячий крик, и человек в черном громадным прыжком очутился в коридоре и упал около нас. За ним неслось несколько матросов — миг и штыки воткнулись в спину лежащего, послышался хруст, какое-то звериное рычанье матросов… Стало страшно…
Наконец, я уже стал близко от кассы. Суровый матрос вертел в руках документы стоявшего через одного впереди меня. — Берите его, — проговорил он, обращаясь к матросам. — Ишь ты — втикать думал…
— Берите и этого, — указал он на стоявшего впереди меня. Человек десять матросов окружили их… На мгновенье я увидел бледные, помертвелые лица, еще момент и в коридоре или на лестнице затрещали выстрелы…
На что надеялся я — сказать трудно. В этот момент, протягивая свои документы матросу, я уже видел себя убитым, ясно почувствовал смерть и мысленно простился с семьею… Масса мыслей промелькнула в голове, ноги похолодели, и ярко запечатлевалась в мозгу каждая мелочь…
— Бери билет, чего стоишь. Да бери, что ли! — услышал я грубый оклик под ухом. Я взглянул на матроса: полное равнодушие было написано на его лице, выражавшем только скуку и утомление.
— Эй! Документы-то возьми, — сказал он, когда я сделал шаг к кассе, и сунул мне в руку удостоверение, где были указаны чин, должность и фамилия.
Я, почти ничего не сознавая, назвал Керчь, получил билет, вышел в коридор, где бесновались матросы, кто-то отворил тяжелую дверь, и я оказался на перроне. Два громадных матроса, вооруженных «до зубов», с винтовками наперевес бросились ко мне, но вид билета в руках их успокоил, и, вспомнив мать, кровь, душу и пр. — они отошли.
На платформе почти никого не было. Я подошел к ближайшему вагону и с трудом пробрался в коридор. Вагон был набит битком, и как ни странно, но почти вся публика состояла из матросов, солдат и простонародья. Двигаясь сквозь толпу, я как-то пробрался к окну, кто-то подвинулся, и я сел, все еще мало сознавая, что — спасен, что сейчас уеду и кровь, смерть и все ужасы останутся позади.
Паровоз свистнул, и поезд медленно двинулся. Кругом говорили только о резне. И в этой массе матросов, солдат и рабочих не было ни одного, кто бы не осудил зверство, кто бы не сказал, что такое убийство безбожно и недопустимо. Тогда легче стало на душе.
— Всё подлецы балтийцы, — говорил один старый матрос, — мы, черноморцы, на такое бы дело не пошли. — А вы чего же глядели? — ответил бойкий рабочий, — что вас мало, что ли? Эдакий позор на флот, на революцию набросили, тоже «сознательные»… — проговорил он с иронией.
— Видите, товарищ, — вмешался третий матрос, — тут ошибочка вышла: балтийцы просили арестовать только тех, кто в Морском суде когда-то находился, особенно в 1905 и 1912 годах, и там нашего брата под расстрел да в каторгу загоняли… Ну, а как пошли, то вон что вышло… Наших-то самая малость.
— А попробуй вмешаться — убьют, — заметил первый матрос, — народ отпетый, уж лучше как мы — в Симферополь на день проехать, чтобы и не видеть этого…
Постепенно я приходил в себя и даже вступил в разговор, а поезд, приятно для моего уха постукивая колесами, уносился всё дальше и дальше. Проехали Инкерман, где подсело много матросов, Мекензиевы горы, Бельбек. Вот и Бахчисарай — другое царство, где порядок еще держит Крымский конный полк, блистая погонами, георгиевскими крестами и оружием. Тут уже стало совсем спокойно — видимо, доеду.
Проехали Симферополь и Джанкой, и ранним утром следующего дня я стучался домой. Мое спасение не оказалось случайным: в эту ночь решено было убивать только морских офицеров и то преимущественно тех, кто бывал членом Морского суда. Сухопутных офицеров было убито восемь — по ошибке. Однако в феврале 1918 г. матросы исправили свою ошибку, убив в Севастополе свыше 800 офицеров.
Севастопольский Совет раб. деп. умышленно бездействовал. Туда бежали люди, бежали известные революционеры, молили, просили, требовали помощи, прекращения убийств, одним словом, Совета, но Совет безмолвствовал: им теперь фактически руководила некая Островская, вдохновительница убийств, да чувствовалась паника перед матросской вольницей.
И лишь на другой день, когда замученные офицеры были на дне Южной бухты, Совет выразил «порицание» убийцам…Всего погибло 128 отличных офицеров.» — из воспоминаний Н.Н.Крищевского подполковника Отдельного корпуса пограничной стражи.
Tags: гражданская

Адмирал Колчак в 1917 году: Военный, ставший политиком

В советской историографии это событие обозначалось как «крупная победа большевиков», но это утверждение верно лишь отчасти. Действительно, устранение Колчака стало не только важным этапом в процессе дальнейшего разложения флота, но и сказалось самым отрицательным образом на его боеспособности. И все же завоевать лидирующие позиции в борьбе за умы севастопольские крымские ленинцы, в союзе с другими леворадикальными революционными партиями (анархистами и левыми эсерами), сумели лишь осенью 1917 года.

Оценивая деятельность Колчака как командующего ЧФ в первые месяцы после Февральской революции, и современники и нынешние исследователи сходятся в одном: именно благодаря адмиралу на флоте сохранялась дисциплина и боеспособность. В этом, как правило, солидарны и сторонники и противники адмирала. Первые ставили это в заслугу, вторые признавали, что меры, которые были приняты Колчаком, стали серьезным препятствием на пути распространения большевистских идей.

События февраля 1917 года в Петрограде застали адмирала в Батуме, куда он прибыл по вызову командующего Кавказским фронтом, великого князя Николая Николаевича — для обсуждения вопросов взаимодействия армии и флота. Чтобы предотвратить распространение сведений о происходящем в столице и избежать опасных брожений, Колчак приказал коменданту Севастопольской крепости, контр-адмиралу Михаилу Веселкину прекратить телеграфное и почтовое сообщение Крыма с материковой Россией. Все поступающие телеграммы должны были направляться в штаб Черноморского флота. Принятая мера показала свою эффективность. Так, что даже в штабе крепости не знали, что происходит в столице, и жили первое время слухами.

Пытаясь освоиться в новой для себя ситуации и сохранить управление флотом, Александр Васильевич проявил себя как гибкий и дальновидный политик, умеющий идти на компромиссы во имя достижения поставленной цели. Все силы командующего в этот период были направлены на сохранение боеспособности флота.

Старания не пропали даром. Как вспоминал очевидец, князь Владимир Оболенский, «после грязного Петербурга, переполненного разнузданными солдатами, Севастополь нам показался необыкновенно чистым и опрятным. Матросы и солдаты, встречавшиеся на улицах, имели подтянутый молодцеватый вид и охотно отдавали честь офицерам, сохранявшим еще погоны, сорванные с офицерских плеч в Петербурге».

Действительно, в первые месяцы после падения монархии в Севастополе не было ни самосудов, ни грабежей — ничего того, чем «отметились» восставшие в Петрограде, Гельсингфорсе и Кронштадте, где революционные матросы учинили расправу над офицерами, в том числе над командующим Балтийским флотом, вице-адмиралом Адрианом Непениным. Все это повторится в Севастополе спустя много месяцев, в конце 1917 года.

Севастополь. Митинг на площади Нахимова по случаю свержения самодержавия

5 марта 1917 года командующий ЧФ выступил инициатором проведения в Севастополе совместного парада войск гарнизона, морских частей и учащихся. Перед парадом епископ Сильвестр отслужил молебен во здравие Российской державы, Временного правительства, верховного главнокомандующего и всего российского воинства.

Следуя веяньям времени, 16 апреля Колчак издал приказ о переименовании кораблей Черноморского флота, названных в честь российских царей. Так, линкор «Екатерина II» был переименован в «Свободную Россию», строящиеся линейные корабли «Император Александр III» — в «Волю», «Император Николай I» — в «Демократию»; авиатранспорты «Император Александр I» и «Император Николай I» получили, соответственно, названия «Республиканец» и «Авиатор».

Матросский митинг на корабле в Севастополе. Весна 1917 года

В период с 5 по 20 марта 1917 года в городе были созданы городской исполнительный комитет, Совет рабочих депутатов Севастопольского порта и Совет матросских и солдатских депутатов, переименованный в июне в Севастопольский Совет военных и рабочих депутатов. На предприятиях, кораблях и в частях возникли заводские, судовые, полковые, батальонные и ротные комитеты. Были созданы профсоюзы и союз молодежи. Поддержав новые выборные демократические организации, Колчак пополнил их представителями офицерского состава.

8 марта 1917 года был образован Центральный военно-исполнительный комитет (ЦВИК) в составе 54 членов. Поставив своей задачей сохранение боеспособности и безопасности флота и крепости, ЦВИК играл весомую роль в предупреждении конфликтов нижних чинов с офицерами. Свои решения этот орган проводил в жизнь после согласования с командующим флотом; неприемлемые для адмирала решения пересматривал вторично, из-за чего судовые команды называли ЦВИК «колчаковской канцелярией». Проведение собраний и митингов также осуществлялось с разрешения командующего и его штаба. Аналогичные отношения в то время были и между командирами судов и судовыми комитетами.

Надо сказать, что эти и другие мероприятия позволили командующему не только сохранить контроль над флотом и городом, но и завоевать популярность.

По воспоминаниям комиссара Временного правительства на Черномор­ском флоте Николая Борисова, «в первый период революции Колчак являлся во­ждем Севастополя. В дальнейшем влияние имело молодое, талантливое офи­церство, группировавшееся вокруг него. <…> Колчак сам вникал в дела Совета и непосредственно влиял на его деятель­ность».

Всеобщее одобрение вызвало решение адмирала присвоить Дому офицеров флота в Севастополе имя лейтенанта Петра Шмидта — руководителя восстания на крейсере «Очаков» в 1905 году, расстрелянного по приговору суда в 1906 году. Позже при поддержке Колчака было проведено перезахоронение останков Петра Шмидта и других ведущих участников революции 1905 года. В начале мая 1917 года их перевезли с острова Березань в Севастополь.

Перезахоронение останков лейтенанта Петра Шмидта. Май 1917 года

Доставивший останки крейсер «Принцесса Мария» при входе в севастопольскую бухту был встречен орудийными салютами, на берегу и у пристани прибытия корабля ожидали тысячные толпы народа. Затем процессия двинулась от Графской пристани по Нахимовской и Большой Морской улицам к Покровскому собору, где, после совершения всех религиозных обрядов, под орудийные и ружейные залпы, останки были помещены в склеп.

Пропагандируемые большевиками пораженческие идеи весной 1917 года не находили понимания среди черноморцев. Напротив, в первые месяцы после Февральской революции на ЧФ было сильно так называемое революционное оборончество — идея продолжения войны «до победного конца», во имя защиты демократии и свободы. В созданных при участии Колчака революционных органах власти преобладали умеренные социалисты. Подобная расстановка политических сил сохранялась и в дальнейшем. Так, когда 30 марта 1917 года ЦВИК и Севастопольский Совет военных и рабочих депутатов объединились в Совет депутатов армии, флота и рабочих, в нем вновь доминировали представители умеренных соцпартий. Из 163 депутатов Совета лишь четверо были большевикам.

Выступая перед матросами, Колчак силой своего авторитета внушал им необходимость не только сохранения боеспособности, но и еще большей активности флота, поскольку в противном случае германское командование вместе с турецким могут активизировать свои действия не только на море, но и на суше, бросив на север крупные сухопутные силы и сокрушив Румынию и русские войска на ее территории, что несомненно привело бы к крайнему ухудшению всей обстановки на фронте.

Выступление А.Ф. Керенского на одном из кораблей Черноморского флота. В первом ряду третий справа — командующий ЧФ, вице-адмирал А.В. Колчак

В середине марта адмирал под личным командованием вывел часть флота в море, к турецким берегам. В течение последующих нескольких месяцев Черноморский флот продолжал вести боевые действия, срывая морские перевозки противника, осуществляя блокаду Босфора и Анатолийского побережья Турции. На коммуникации обычно выходили эсминцы, реже — крупные надводные корабли. Блокада пролива осуществлялась в основном подводными лодками; принимались также меры по постановке и усилению минных заграждений.

Наряду с этим, корабли Черноморского флота оказывали активную огневую поддержку сухопутным войскам на кавказском и румынском участках фронта. Большое внимание также уделялось защите морских перевозок, которым угрожали эпизодические выходы в Черное море германских крейсеров.

По указанию Ставки, командование ЧФ развернуло интенсивную подготовку крупной десантной операции в районе Босфора.

Начиная с марта 1917 года эскадренные миноносцы и гидроавиация стали проводить систематическую разведку побережья в районе намеченной высадки десанта. Однако нараставшее революционное движение среди матросов заставило Ставку отказаться от проведения десантной операции, намечавшейся на май 1917 года, и перенести ее на неопределенное время.

Активное участие флота в боевых действиях в первые месяцы после Февральской революции препятствовало его разложению, так как отрывало матросские массы от участия в общественно-политической жизни. В числе других факторов, препятствующих революционизированию масс, следует также назвать присущий Севастополю режим закрытого города-крепости, а также списание на другие флоты и в действующие армейские части большого количества протестно настроенных солдат и матросов. Так, еще в 1916 году по распоряжению Колчака на Тихоокеанский флот было переведено свыше 1000 моряков, из которых не менее 600 были «политически неблагонадежными».

Несмотря на достигнутые политические успехи, командующий ЧФ прекрасно отдавал себе отчет в том, что такое положение вряд ли продлится долго. «Положение мое здесь очень сложное и трудное, — писал адмирал своей возлюбленной Анне Тимиревой 1 апреля 1917 года. — Ведение войны <вместе> с внутренней политикой и согласование этих двух взаимно исключающих друг друга задач является каким-то чудовищным компромиссом. Последнее противно моей природе и психологии, и, ко всему прочему, приходится бороться с самим собой. Это до крайности осложняет все дело. А внутренняя политика растет, как снежный ком, и явно поглощает войну».

Пессимизм адмирала усилился после поездки в апреле 1917 года в Петроград. Из столицы командующий вернулся с твердой уверенностью неизбежной государственной катастрофы. Осознавая бесперспективность работы по сохранению боеспособности флота, Колчак, тем не менее, не только не отстранился от исполнения своих обязанностей, но и попытался спасти положение.

25 апреля 1917 года состоялось его выступление в крупнейшем помещении Севастополя — в цирке Труцци (располагался на месте нынешней площади Ушакова). Адмирал убеждал, что отказом принимать дальнейшее участие в войне Россия настраивает против себя союзников, что стране грозит зависимость от Германии.

А.Ф. Керенский и А.В. Колчак в Севастополе. Май 1917 года

Это выступление было встречено бурными аплодисментами. Под влиянием доклада Колчака команда флагмана «Георгий Победоносец» приняла резолюцию с осуждением агитации за сепаратный мир, призвала оказать доверие Временному правительству и послать делегацию в Петроград и на Балтику. Резолюцию поддержали и другие корабли. Следующим шагом стала отправка патриотической делегации, во главе которой были поставлены подполковник Александр Верховский и студент-эсер Федор Баткин, срочно произведенный Колчаком в матросы. Деньги на поездку были выделены из личного фонда командующего. Делегация побывала в обеих столицах, на Балтийском флоте и на фронтах. Выступив на заседании Московского Совета против большевистской идеи братания, Баткин назвал лозунг «Отечество в опасности!» тем лозунгом, «который совершенно справедливо и вовремя брошен в русские сердца».

Именно благодаря Колчаку и деятельности черноморской делегации в мае 1917 года идеи «революционного оборончества» на ЧФ получили наибольшее распространение и вышли далеко за пределы Крыма, что очень серьезно обеспокоило руководителей большевистской партии, увидевших в патриотической агитации угрозу создания очага «подлинной контрреволюции на юге России». В то же время тот факт, что в Петроград и на Балтику из Севастополя отбыли наиболее патриотически настроенные матросы, сказался отрицательным образом на настроениях гарнизона и экипажей судов. В мае — начале июня на флоте произошел ряд серьезных конфликтов. Распространению радикальных настроений среди черноморцев способствовало прибытие в конце мая в Севастополь делегации балтийских моряков (многие из которых были попросту переодетыми в матросскую форму партийными функционерами), поведшей активную пропаганду анархических и большевистских идей. Начались неподконтрольные властям и командованию ЧФ митинги, балтийцы стали разъезжать по всем кораблям, выступать на улицах, площадях.

А.Ф. Керенский и А.В. Колчак в группе членов Севастопольского ЦИК. Севастополь, май 1917 года

До открытого неповиновения оставался всего один шаг, который в июне 1917 года был сделан матросами Черноморского флотского экипажа. Вечером 5 июня и в ночь на 6 июня они арестовали нескольких высокопоставленных офицеров, обвинив их в «провокаторстве, службе в охранке, в хранении разрывных пуль для стрельбы по матросам». На собрании была принята резолюция, требующая произвести немедленно обыск у всех офицеров флота и гарнизона и арестовать политически неблагонадежных.

6 июня 1917 года состоялось делегатское собрание матросов, солдат, офицеров и рабочих, которое вынесло резолюцию об отстранении адмирала Колчака и начальника штаба, капитана 1-го ранга Михаила Смирнова от должности — «как возбудивших своими действиями матросские массы» — и о передаче их постов заместителям, находящимся под контролем комиссии, избранной собранием. Кроме того, в резолюции митинга содержалось требование о передаче вопроса об аресте адмирала на экстренное рассмотрение судовых и полковых комитетов. Решено было обыскать и обезоружить офицеров армии и флота.

Вечером того же дня, в 17 часов 30 минут адмирал направил телеграмму Временному правительству, в которой проинформировал о создавшемся положении и поставил вопрос о своей отставке:

«Сегодня делегатское собрание постановило отобрать от всех офицеров оружие, что и приведено в исполнение судовыми и полковыми комитетами, такое же требование предъявлено и мне. Этим поступком наносится глубокое оскорбление мне и всему офицерскому составу, вносится рознь и разлад в вооруженную силу. Считаю, что моя дальнейшая деятельность в Черном море, равно как и деятельность начальника моего штаба, более не может быть полезна для блага Отечества. Необходимо немедленное назначение нового командующего флотом и нового начальника штаба».

Вскоре после этого члены судового комитета флагманского корабля «Георгий Победоносец» пришли к адмиралу в каюту с требованием сдать им оружие. Колчак выставил делегацию вон, а затем вышел на палубу, приказал выстроить всю команду во фронт и обратился к ней с речью, в которой назвал поступки матросов гибельными для Родины и оскорбительными для офицеров, и сказал, что «даже враги японцы не отобрали от него Георгиевскую саблю после сдачи Порт-Артура, а они, русские, люди, с которыми он делил все тяготы и опасности войны, нанесли ему такое оскорбление, но он им своего оружия не отдаст, и они его не получат ни с живого, ни с мертвого».

После этого Колчак со словами: «Раз не хотят, чтобы у нас было оружие, так пусть идет в море», — демонстративно выбросил свое Георгиевское оружие за борт. Поступок адмирала произвел огромное впечатление. Надо сказать, что в тот период за арест Колчака было вынесено только 4 резолюции, а против ареста 68 (относительно Смирнова соответственно — 7 и 50). По другим сведениям, за арест Колчака проголосовала только команда парохода «Аю-Даг» и 455-я дружина государственного ополчения. Это свидетельствует, что, несмотря на произошедшие события, авторитет адмирала по-прежнему оставался высоким.

Вечером 9 июня 1917 года бывший командующий флотом Колчак и начальник штаба ЧФ Смирнов покинули Севастополь в поезде американской военной миссии.

Отрицательные последствия, вызванные отставкой адмирала, не преминули сказаться. Уход Колчака стал настоящим подарком не только для внутренних, но и для внешних врагов. Получив по агентурным каналам сведения об уходе Колчака, немецкий крейсер «Бреслау» 10 июня 1917 года вышел в Черное море через протраленный участок в минном загражде­нии к российским берегам и 12 июня бомбардировал укрепления у устья Дуная, высадил десант, который уничтожил две пушки, захватил винтовки и пулемет, пленил 11 человек, после чего успешно возвратился на свою базу. Попытки российских военных кораблей уничтожить «Бреслау» успеха не возымели.

Впрочем, необходимо признать, что Колчак, останься он во главе Черноморского флота, при всей своей решительности существенно не смог бы ни на что повлиять. Так как сохранение боеспособности флота не было возможно без наведения элементарного порядка в стране. И все же в условиях нарастающего революционного хаоса адмирал проявил незаурядное личное мужество, приложив все усилия для сохранения боеспособности флота. Проявив себя не только как патриот своей страны, но и как гибкий и дальновидный политик, готовый идти на компромиссы со всеми, кто разделял идею защиты Родины от иноземного порабощения.