Среди миров

50 великих стихотворений. Иннокентий Анненский. «В небе ли меркнет звезда…»

Притча о двух грешниках — мытаре и фарисее, молившихся в одном храме, — прекрасно знакома всем христианам. Поэт Иннокентий Анненский, которого считали своим учителем Анна Ахматова и Николай Гумилёв, обратился к этому известному сюжету в своем творчестве. С кем сравнивает себя Анненский — с мытарем или фарисеем? Почему темы греха и добродетели волновали самого печального поэта Серебряного века? Поговорим об этом в проекте «50 великих стихотворений».

В небе ли меркнет звезда…

О произведении

В небе ли меркнет звезда…

В небе ли меркнет звезда,
Пытка ль земная все длится;
Я не молюсь никогда,
Я не умею молиться.

Время погасит звезду,
Пытку ж и так одолеем…
Если я в церковь иду,
Там становлюсь с фарисеем.

С ним упадаю я нем,
С ним и воспряну, ликуя…
Только во мне-то зачем
Мытарь мятется, тоскуя?..

Исторический контекст

Рубеж XIX–XX вв. был переломным периодом не только в социально-политической, но и духовной жизни России. Это было время революций, войн и интенсивных религиозных исканий.

К началу революции 1905 года все общество было подвержено религиозным сомнениям и колебаниям. Революционные потрясения повлекли за собой одновременно и оппозиционное отношение к Церкви (особенно в кругах интеллигенции), и обращение к христианской религии, и трансформацию христианства в новые религиозные учения (самым влиятельным из которых была софиология Владимира Соловьева).

Поэтесса и литературный критик Зинаида Гиппиус — один из ведущих организаторов религиозно-философских собраний

Писатели, философы и художники объединялись во множество религиозных направлений и группировок. В Петербурге и Москве возникали религиозно-философские собрания, самым известным из которых был кружок Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. Они проводили особые встречи, на которых был провозглашен новый образ Церкви, их молитвы были больше похожи на таинственные заклинания — художественного содержания в них было гораздо больше, чем духовного.

Иннокентий Анненский знал о деятельности этих группировок, сект и религиозных кружков, но относился к ней скептически. По поводу показной театральности одного из таких собраний он пишет: «Искать Бога — Фонтанка, 83. Срывать аплодисменты на Боге… на совести. Искать Бога по пятницам… Какой цинизм!»

Но и его захватило всеобщее увлечение духовными вопросами, на которые он попытался ответить в самом конце своего жизненного и творческого пути.

Автор

Парадокс Иннокентия Анненского (1855–1909) в том, что как поэт он стал широко известен только после своей смерти. В сознании своих современников он был прекрасным педагогом, переводчиком, знатоком классических языков и античной литературы. О том, что Анненский пишет стихи, практически никто не знал. Анненский-поэт всегда был одинок: не примыкал ни к одной из многочисленных поэтических школ. Он решил открыться публике лишь в 1904 году.

И.Ф. Анненский 1900-е годы

Сегодня практически каждый читатель знает Анненского как минимум по одному стихотворению «Среди миров», которое стало популярным романсом:

http://foma.ru/wp-content/uploads/2016/12/Sredi-mirov.mp3

«Среди миров…» (исп. В. Высоцкий)

http://foma.ru/wp-content/uploads/2016/12/Sredi-Mirov-AVertinskii——-IAnnenskii—.mp3

«Среди миров…» (А. Вертинский)

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной ищу ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

Псевдоним — «Никто»

Поэтический дебют Анненского получился загадочным.

В 1904 году вышла небольшая книга стихов под заглавием «Тихие песни». Вместо имени автора на обложке стояла надпись: «Ник. Т – о». Никто. Это был пример мистификации, популярной на рубеже веков. Угадать, что под этим странным псевдонимом скрывался известный педагог, директор гимназии в Царском Селе Иннокентий Анненский, литераторы не смогли. К примеру, Александр Блок, которому сборник явно понравился, посчитал, что «Ник. Т – о» – это многообещающий молодой поэт. Блок, отметив «настоящее поэтическое чутье» «молодого» автора, признался, что в «Тихих песнях» ему открылась «человеческая душа, убитая непосильной тоской». Он даже не мог подумать, что этому «молодому» поэту было почти пятьдесят лет!

Первый стихотворный сборник Анненского, где он скрывался под псевдонимом «Ник. Т — О»

Однако этот псевдоним можно было разгадать. Несколько букв для него были взяты из имени автора – Иннокентий. Прозвищем «Никто» назвал себя древнегреческий герой Одиссей, чтобы спастись из пещеры великана циклопа Полифема. И, зная увлечение Анненского античной культурой, можно было предположить, что за безликим «Ник. Т – о» скрывается именно он. Но образ консервативного педагога и прекрасного ученого никак не соотносился с тоскующим, печальным поэтом, которым предстал перед читателями Анненский в своем первом поэтическом сборнике.

«Работаю исключительно для будущего»

Выходец из дворянской семьи Иннокентий Анненский, окончивший историко-филологический факультет Петербургского университета и овладевший четырнадцатью языками, среди которых были как современные, так и древние, вступил на путь долгой и успешной педагогической деятельности.

Царскосельская Императорская Николаевская гимназия, директором которой был И.Ф. Анненский

Он преподавал древние языки, читал курсы по истории древнегреческой литературы. В 1896 году он стал директором гимназии в Царском Селе. Благородный в обращении, привлекательный, вежливый Иннокентий Фёдорович был кумиром для своих учеников, заражал их интересом к античности. Для самого Анненского античность была любимой эпохой. Главное увлечение всей его жизни — перевод наследия греческого трагика Еврипида на русский язык. «Нисколько не смущаюсь тем, что работаю исключительно для будущего», — так Анненский определял значение своего перевода. Он также сам создавал трагедии на античные сюжеты, а в его стихах часто встречаются образы древнегреческих мифов.

Анненский среди учащихся Царскосельской гимназии

Однако в 1906 году он был уволен с поста директора гимназии. Главной причиной стали волнения в гимназии во время революции 1905 года. Анненский не видел беды в том, чтобы студенты выражали свои взгляды. Для руководящих верхов такое благодушное, спокойное поведение директора и поддержка «политически неблагонадёжных» представлялись сомнительными. Анненский был отстранен от деятельности в гимназии и лишен общения с воспитанниками. Тогда Анненский решает сосредоточиться на литературной работе.

Смерть с портфелем в руке

1909 год — последний в жизни Анненского. Он наконец-то очутился в литературной среде, о которой так мечтал. Он принимает участие в организации журнала «Аполлон» — одного из значимых журналов для истории всей русской литературы, пишет стихи и очерки, ожидается выход его второй поэтической книги «Кипарисовый ларец».

Царскосельский вокзал, на ступенях которого скончался Иннокентий Анненский

В последний ноябрьский день он провел лекции на Высших женских курсах и должен был вечером читать доклад в Обществе классической филологии. Выступлению не суждено было состояться: Анненский скончался от внезапной остановки сердца, упав на ступенях Царскосельского вокзала с портфелем, где лежала рукопись доклада.

«Я слабый сын больного поколенья…»: во что верил Анненский?

Анненский был значительно старше поэтов-символистов. И, как многие образованные люди XIX века, не был церковным человеком. Он мало кому сообщал о своих взглядах на веру и религию. Также трудно сказать, являлся ли его интерес к античности источником религиозного интереса, или этот интерес был исключительно исторический и эстетический.

Однако некоторые современники отмечали, что его натуре все же была свойственна религиозность (возможно, наследственная: прадед Анненского был священником).

Обложка одного из номеров журнала «Аполлон»

Знание Писания в большинстве стихотворений Анненского служит поиску чисто эстетических образов: «сочатся грозди и краснеют… точно гвозди / После снятого Христа» («Конец осенней сказки»). Поэт хорошо знал христианский религиозный символизм и в раннем творчестве обращался к евангельским сюжетам (поэма «Магдалина»). Стихотворений, в которых есть попытка отразить собственный религиозный поиск, у Анненского мы не найдем. И только в небольшом стихотворении «В небе ли меркнет звезда…» поэт решается осмыслить свое отношение к Богу, молитве и вере и рассказать о нем. В этом смысле это стихотворение — откровение, о котором читатели смогли узнать только после смерти автора.

Произведение

«В небе ли меркнет звезда…» — это посмертное стихотворение Иннокентия Анненского. Оно увидело свет в 1910 году в одиннадцатом номере журнала «Аполлон». Это единственное стихотворение поэта, в котором он открыто говорит о своем отношении к религии.

Отсылки к Библии

В основе стихотворения Иннокентия Анненского — известная евангельская притча о мытаре и фарисее.

Однажды Иисус Христос рассказал своим ученикам о том, как два человека пришли помолиться в Иерусалимский храм. Один из них был фарисей, который хвалился своей праведностью, показным исполнением благочестивых правил. Молитва фарисея была лицемерна: он не просил милости у Бога, а только хвалил себя самого за то, что соблюдает пост и жертвует столько, сколько предписывает ему закон. Он признавал себя безгрешным, осуждая остальных людей (благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи).

Другим молящимся человеком был мытарь, т. е. сборщик налогов. Часто они брали денег больше, чем надо, обманывали и обижали людей, поэтому все относились к ним с презрением. Мытарь робко стоял вдали и, не смея поднять своих глаз, отчаянно взывал ко Всевышнему: «Боже! Будь милостив ко мне грешному!»

Мытарь сознавал свои дурные поступки и не старался припомнить какие-то добрые дела, оправдывая себя. В своей молитве мытарь смиренно просил у Бога милости для своей грешной души.

Тогда Господь сказал: Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк 18:9–14).

Раскаяние грешника мытаря — искреннее. Именно поэтому Господь в силах помиловать этого человека, смягчить душу грешника, наставить его на путь исправления. Молитвы же фарисея полны лицемерия и гордыни. В этом — его грех. Самодовольно считая себя праведным, он не желает милости Божией. Притча о мытаре и фарисее прекрасно иллюстрирует известную духовную истину: Бог гордым противится, а смиренным дает благодать (Иак 4:6).

Анненский: мытарь или фарисей?

Стихотворение условно делится на две части. Иннокентий Анненский, сравнивая себя с фарисеем, откровенно говорит: «Я не умею молиться». Анненский ощущает себя страдальцем, осознает все несовершенства жизни. Но, несмотря на все беды, он не пытается отыскать спасения в молитве. В церкви он становится рядом с тем, кто не способен к искреннему молитвенному покаянию.

Мытарь и Фарисей. Гюстав Доре

Последние же строки меняют весь настрой стихотворения. Оказывается, глубоко в душе героя живут метания. Он, как мытарь, понимает, что грешен, сомневается в своем безверии. Его тоска — это тоска по Богу. Здесь у героя Анненского видна расколотость сознания, страдания, возникает образ кающегося человека. В нем проступают черты того, кто, осознавая свои ошибки, все-таки хочет обратиться к Богу за помощью.

Одновременно с этим в стихотворении проявлена религиозная раздвоенность эпохи. С одной стороны — стремление к истинной религиозности, к спасению, а с другой — элемент недоверия к Церкви. Новое понимание церковности, молитвы, свойственное многим современникам Анненского, собирает воедино фарисеев, в кругу которых оказывается поэт. Он не может найти себя в церкви. И он, как мытарь, ищет подлинного покаяния.

Непонятные слова

Фарисей — член религиозно-политической партии зажиточных слоев городского населения в Иудее. Фарисеи отличались фанатизмом и лицемерием в выполнении внешних правил благочестия. Иносказательное значение слова фарисей — лицемер.

Мытарь — сборщик податей и налогов в Иудее. Они часто были замечены в обсчетах и вымогательствах, считались притеснителями, грешниками и ворами.

Воспрянуть — преодолеть уныние, ощущение подавленности; стать бодрым, оживиться.

Стихи Иннокентия Федоровича Анненского

  • Весенний романс
  • Маки
  • Январская сказка
  • Снег
  • Ветер
  • Хризантема
  • Вербная неделя
  • В ароматном краю в этот день голубой…
  • Я думал, что сердце из камня…
  • Осенняя эмаль…
  • Ноябрь
  • После концерта
  • Бабочка газа
  • Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали…
  • Август
  • Сизый закат
  • В небе ли меркнет звезда…
  • Моя тоска (Пусть травы сменятся…)
  • Последние сирени
  • Зимние лилии
  • Decrescendo
  • Осень (И всю ночь там по месяцу дымы вились…)
  • Две любви
  • Колокольчики
  • Для чего, когда сны изменили…
  • Облака
  • Падение лилий
  • Ель моя, елинка
  • Еще лилии
  • Печальная страна
  • Мухи как мысли
  • Миражи
  • Который?
  • Минута
  • Невозможно
  • Сентиментальное воспоминание (стихотворения в прозе)
  • Вильгельм Мюллер. Шарманщик
  • Братские могилы
  • 8
  • Два паруса лодки одной
  • То было на Валлен-Коски
  • Мелодия для арфы
  • Май
  • Майская гроза
  • Сон и нет
  • Тринадцать строк
  • Свечка гаснет
  • Морис Роллина. Безмолвие
  • Тоска
  • Двойник
  • Еще один
  • Завещание
  • Сюлли Прюдом. Un bonhomme (честный малый)
  • Сентябрь
  • В дороге
  • Перед закатом
  • Сиреневая мгла
  • Петербург
  • Черное море
  • Развившись, волос поредел…
  • Смычок и струны
  • Прерывистые строки
  • Песни с декорацией. Без конца и без начала
  • Третий мучительный сонет
  • Одуванчики
  • Закатный звон в поле
  • Неживая
  • Только мыслей и слов…
  • Миг
  • Баллада
  • Когда, влача с тобой банальный разговор…
  • Дочь Иаира
  • Notturno
  • Лилии
  • Сумрачные слова
  • Другому
  • Мой стих
  • На северном берегу
  • Опять в дороге (Когда высоко…)
  • Старые эстонки
  • Из поэмы «Mater Dolorosa» (Как я любил…)
  • Шарль Бодлер. Искупление
  • Сила господняя с нами…
  • За оградой
  • Артюр Рембо. Богема
  • В. В. Уманову-Каплуновскому в альбом автографов
  • Желание (Когда к ночи…)
  • Электрический свет в аллее
  • Три слова
  • Молот и искры
  • На полотне
  • У гроба
  • Первый фортепьянный сонет
  • Ты опять со мной
  • Рождение и смерть поэта
  • Мысли-иглы стихотворения в прозе
  • Идеал
  • Июль
  • Параллели
  • Andante (стихотворения в прозе)

ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ

1856—1909

Ин. Анненский, 1909

Своей главной книги Иннокентий Федорович Анненский не увидел: «Кипарисовый ларец» (М., 1910), ставший событием в поэзии XX в., вышел посмертно. До этого его автор был известен как педагог, филолог-эллинист, переводчик Еврипида. Одним из первых начав осваивать достижения французских символистов, которых он много переводил, Анненский выступил с книгой «Тихие песни» лишь в 1904 г. под псевдонимом «Ник. Т-о» и был принят за молодого дебютанта. Сказались здесь и скрытность натуры, и тягота официального положения (статский советник, директор гимназии). Другая литературная родина Анненского, наряду с поэзией французского символизма, — русская социально-психологическая проза, особенно Достоевский, Гоголь. Выросший в семье брата, видного народника-публициста Н. Ф. Анненского, поэт впитал заветы гражданственности, сознание вины перед угнетенным, муку интеллигентской совести; так возникли «Июль», «Картинка», «В дороге», «Старые эстонки». Критика долго не замечала этого второго лика Анненского, видя в нем лишь уединенного эстета: субъективизм формы, ее нарочитая усложненность — загадочность иносказаний, приемы аллюзивного (намекающего) письма, «ребусы» настроений — мешали понять социально важное и общечеловеческое в содержании. Не была адекватно прочитана и литературно-критическая проза двух «Книг отражений» Анненского (СПб., 1906 и 1909); вычурная стилистика не сразу дала ощутить в них защиту критического реализма, убежденность в общественной роли искусства.

В «Тихих песнях» Блоку виделись черты «болезненного надрыва», «душа, убитая непосильной тоской». Желчный Ходасевич даже прозвал Анненского «Иваном Ильичом» русской поэзии. Действительно, в «Кипарисовом ларце» преобладали печальные эмоции (циклы-триптихи «Трилистник тоски», «траурный», «кошмарный», «обреченности» и т. п.; то же в некоторых циклах-диптихах «Складни» и стихах раздела «Разметанные листы»). Но здесь сказалась не только декадентская поэтизация ущерба. «Любвеобильное сердце» Анненского (Вяч. Иванов) хотело отозваться на общую боль, творчески преодолеть трагизм бытия с его проклятием старения и смерти. Страху смерти Анненский противоставлял «страх жизни» в жестоком мире, драму незадавшихся судеб, погибших сил, участь «всех, чья жизнь невозвратима» («Вербная неделя», «Кулачишка», «Одуванчики», «Ель моя, елинка»). Ключевым для своего лиризма поэт не зря назвал стихотворение «Невозможно»: любовь в его стихах обычно «недопетое», подавленное чувство («В марте», «Бабочка газа», «Квадратные окошки», «Два паруса лодки одной» и мн. др.).

Брюсов писал, что автор «Кипарисового ларца» умел «подходить к каждому явлению и чувству с неожиданной стороны». Своеобычной была и поэтика Анненского. Противник религиозно-мистического символизма, он культивировал ассоциативную психологическую символику, в которой переживания лирического субъекта ищут аналогий в образах внешнего. Этот извечный в поэзии параллелизм психического и физического Анненский значительно обновил. Он расширил спектр образных аналогий, усилил предметность поэтического знака и понизил его в ранге; эмблемой переживаний стала судьба обыденной, бытовой вещи. При этом Я и Не-Я объединяло у «нерадостного поэта», как назвал Анненского Волошин, общее злочастье. Судьба куклы, ради забавы брошенной в струю водопада, «озноб» старой шарманки, которая «никак не смелет злых обид», «умирание» воздушного шарика («Всё еще он тянет нитку /И никак не кончит пытку») — таковы у Анненского иносказания «печали бытия». Снижен и излюбленный им среди тропов перифраз: тело повесившегося — «искривленно-жуткий стручок», затворники библиотек — «зеленолицые», сердце — «счетчик муки». Глядя в поэтическое завтра, Анненский влекся к

214

«будничному слову», прозаизму, порой антиэстетичному, чуждался патетики и выспренности.

Импрессионист по типу творческого зрения, Анненский использовал призму «впечатления» в картинах реального и в пейзаже души. В стихотворении «Электрический свет в аллее» живописный контраст света и тени — знак сердечной драмы, психологический символ. Как ветку, которую яркий луч отобщил от других, героя хочет лишить привычного покоя чье-то чувство, властное, как свет среди ночи. Подобно чтимому им Верлену, Анненский стремился растворить слово в звуковом потоке, музыкой стиха и «гамлетовской» интонацией раздумья, вопроса передать неясность переживания. Но автор «Кипарисового ларца» владел и мастерством твердого контура, однозначного и самоценного изображения окружающего со всей характерностью его бытовых и речевых красок («Шарики детские», «Песни с декорацией»). В отличие от большинства символистов эллинист Анненский чуждался в лирике античных образов; дань им он отдал лишь в четырех трагедиях («Меланиппа-философ», «Царь Иксион», «Лаодамия», «Фамира-кифарэд», 1901—1906), но и в них, как отмечал автор, «отразилась душа современного человека».

Лишь под коней своего пути Анненский успел войти в литературную жизнь, участвовал в создании журнала «Аполлон», был чтим акмеистами. Мастеру «Кипарисового ларца» были обязаны Ахматова и Пастернак, Маяковский и Хлебников.

Изд.: Анненский Ин. Стихотворения и трагедии. Л., 1959. («Б-ка поэта». Большая серия).

Трактир жизни.
Август: 2. Электрический свет в аллее.
Из «Трилистника соблазна»: Смычок и струны.
Из «Трилистника весеннего»: Черная весна.
Из «Трилистника лунного»: Träumerei.
Из «Трилистника проклятия»: Кулачишка.
Из «Трилистника сентиментального»: Вербная неделя;Старая шарманка.
Из «Трилистника осеннего»: То было на Валлен-Коски.
Из «Трилистника обреченности»: Будильник.
Из «Трилистника из старой тетради»: Старая усадьба.
Из «Трилистника балаганного»: Шарики детские.
Из «Складней»: Два паруса лодки одной.
Из «Складня романтического»: 2. Милая.
Из «Разметанных листов»: Невозможно.
Бабочка газа.
Зимний сон.
Петербург.
«Я думал, что сердце из камня…».

ТРАКТИР ЖИЗНИ

Вкруг белеющей Психеи
Те же фикусы торчат,
Те же грустные лакеи,
Тот же гам и тот же чад…

Муть вина, нагие кости,
Пепел стынущих сигар,
На губах — отрава злости,
В сердце — скуки перегар…

Ночь давно снега одела,
Но уйти ты не спешишь;
Как в кошмаре, то и дело:
«Алгоколь или гашиш?»

А в сенях, поди, не жарко:
Там, поднявши воротник,
У плывущего огарка
Счеты сводит гробовщик.

215

АВГУСТ

2
ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СВЕТ В АЛЛЕЕ

О, не зови меня, не мучь!
Скользя бесцельно, утомленно,
Зачем у ночи вырвал луч
Засыпав блеском, ветку клена?

Ее пьянит зеленый чад,
И дум ей жаль разоблаченных,
И слезы осени дрожат
В ее листах раззолоченных, —

А свод так сладостно дремуч,
Так миротворно слиты звенья
И сна, и мрака, и забвенья…
О, не зови меня, не мучь!

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА СОБЛАЗНА»

СМЫЧОК И СТРУНЫ

Какой тяжелый, темный бред!
Как эти выси мутно-лунны!
Касаться скрипки столько лет
И не узнать при свете струны!

Кому ж нас надо? Кто зажег
Два желтых лика, два унылых…
И вдруг почувствовал смычок,
Что кто-то взял и кто-то слил их.

«О, как давно! Сквозь эту тьму
Скажи одно: ты та ли, та ли?»
И струны ластились к нему,
Звеня, но ластясь, трепетали.

«Не правда ль, больше никогда
Мы не расстанемся? довольно?…»
И скрипка отвечала да,
Но сердцу скрипки было больно.

Смычок всё понял, он затих.
А в скрипке эхо всё держалось…
И было мукою для них,
Что людям музыкой казалось.

216

Но человек не погасил
До утра свеч… И струны пели…
Лишь солнце их нашло без сил
На черном бархате постели.

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ВЕСЕННЕГО»

ЧЕРНАЯ ВЕСНА

Под гулы меди — гробовой
Творился перенос,
И, жутко задран, восковой
Глядел из гроба нос.

Дыханья, что ли, он хотел
Туда, в пустую грудь?…
Последний снег был темно-бел,
И тяжек рыхлый путь.

И только изморозь, мутна,
На тление лилась,
Да тупо черная весна
Глядела в студень глаз —

С облезлых крыш, из бурых ям,
С позеленелых лиц…
А там, по мертвенным полям,
С разбухших крыльев птиц…

О люди! Тяжек жизни след
По рытвинам путей,
Но ничего печальней нет,
Как встреча двух смертей.

19 марта 1906
Тотьма

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ЛУННОГО»

TRAUMEREI*

Сливались ли это тени,
Только тени в лунной ночи мая?
Это блики или цветы сирени
Там белели, на колени
Ниспадая?

* Грезы (нем).

217

Наяву ль и тебя ль безумно
И бездумно
Я любил в томных тенях мая?
Припадая к цветам сирени
Лунной ночью, лунной ночью мая,
Я твои ль целовал колени,
Разжимая их и сжимая,
В томных тенях, в томных тенях мая?
Или сад был одно мечтанье
Лунной ночи, лунной ночи мая?
Или сам я лишь тень немая?
Иль и ты лишь мое страданье,
Дорогая,
Оттого, что нам нет свиданья
Лунной ночью, лунной ночью мая…

16—17 мая 1906 <?>
Вологодский поезд

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ПРОКЛЯТИЯ»

КУЛАЧИШКА

Цвести средь немолчного ада
То грузных, то гулких шагов,
И стонущих блоков и чада,
И стука бильярдных шаров.

Любиться, пока полосою
Кровавой не вспыхнул восток,
Часочек, покуда с косою
Не сладился белый платок.

Скормить Помыканьям и Злобам
И сердце, и силы дотла —
Чтоб дочь за глазетовым гробом,
Горбатая, с зонтиком шла.

Ночь с 21 на 22 мая 1906
Грязовец

218

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО»

ВЕРБНАЯ НЕДЕЛЯ

В. П. Xмара- Барщевскому

В жёлтый сумрак мертвого апреля,
Попрощавшись с звездною пустыней,
Уплывала Вербная неделя
На последней, на погиблой снежной льдине;

Уплывала в дымах благовонных,
В замираньи звонов похоронных,
От икон с глубокими глазами
И от Лазарей, забытых в чёрной яме.

Стал высоко белый месяц на ущербе,
И за всех, чья жизнь невозвратима,
Плыли жаркие слезы по вербе
На румяные щеки херувима.

14 апреля 1907
Царское Село

СТАРАЯ ШАРМАНКА

Небо нас совсем свело с ума:
То огнем, то светом нас слепило,
И, ощерясь зверем, отступила
За апрель упрямая зима.

Чуть на миг сомлеет в забытьи —
Уж опять на брови шлем надвинут,
И под наст ушедшие ручьи,
Не допев, умолкнут и застынут.

Но забыто прошлое давно,
Шумен сад, а камень бел и гулок,
И глядит раскрытое окно,
Как трава одела закоулок.

Лишь шарманку старую знобит,
И она в закатном мленьи мая
Всё никак не смелет злых обид,
Цепкий вал кружа и нажимая.

И никак, цепляюсь, не поймет
Этот вал, что не к чему работа,
Что обида старости растет
На шипах от муки поворота.

219

Но когда б и понял старый вал,
Что такая им с шарманкой участь,
Разве б петь, кружась, он перестал
Оттого, что петь нельзя, не мучась?..

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ОСЕННЕГО»

ТО БЫЛО НА ВАЛЛЕН-КОСКИ

То было на Валлен-Коски.
Шел дождик из дымных туч,
И желтые мокрые доски
Сбегали с печальных круч.

Мы с ночи холодной зевали,
И слезы просились из глаз;
В утеху нам куклу бросали
В то утро в четвертый раз.

Разбухшая кукла ныряла
Послушно в седой водопад,
И долго кружилась сначала,
Всё будто рвалася назад.

Но даром лизала пена
Суставы прижатых рук, —
Спасенье ее неизменно
Для новых и новых мук.

Гляди, уж поток бурливый
Желтеет, покорен и вял;
Чухонец-то был справедливый,
За дело полтину взял.

И вот уж кукла на камне,
И дальше идет река…
Комедия эта была мне
В то серое утро тяжка.

Бывает такое небо,
Такая игра лучей,
Что сердцу обида куклы
Обиды своей жалчей.

Как листья тогда мы чутки:
Нам камень седой, ожив,
Стал другом, а голос друга,
Как детская скрипка, фальшив.

220

И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх,
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах…

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ОБРЕЧЕННОСТИ»

БУДИЛЬНИК

Обручена рассвету
Печаль ее рулад…
Как я игрушку эту
Не слушать был бы рад…

Пусть завтра будет та же
Она, что и вчера…
Сперва хоть громче, глаже
Идет ее игра.

Но вот, уж не читая
Давно постылых нот,
Гребенка золотая
Звенит, а не поет…

Цепляясь за гвоздочки,
Весь из бессвязных фраз,
Напрасно ищет точки
Томительный рассказ,

О чьем-то недоборе
Косноязычный бред…
Докучный лепет горя
Ненаступивших лет,

Где нет ни слез разлуки,
Ни стылости небес,
Где сердце — счетчик муки, —
Машинка для чудес…

И скучно разминая
Пружину полчаса,
Где прячется смешная
И лишняя Краса.

221

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ИЗ СТАРОЙ ТЕТРАДИ»

СТАРАЯ УСАДЬБА

Сердце дома. Сердце радо. А чему?
Тени дома? Тени сада? Не пойму.

Сад старинный, всё осины — тощи, страх!
Дом — руины… Тины, тины что в прудах…

Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!
Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…

Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей?
Мертвой нищей логови?ще без печей…

Ну как встанет, ну как глянет из окна:
«Взять не можешь, а тревожишь, старина!

Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть!
Любит древних, любит давних ворошить…

Не сфальшивишь, так иди уж: у меня
Не в окошке, так из кошки два огня.

Дам и брашна — волчьих ягод, белены…
Только страшно — месяц за год у луны…

Столько вышек, столько лестниц — двери нет…
Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»

Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым
Мутно зрима… Мимо, мимо… И к живым!

Иль истомы сердцу надо моему?
Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…

ИЗ «ТРИЛИСТНИКА БАЛАГАННОГО»

ШАРИКИ ДЕТСКИЕ

Шарики, шарики!
Шарики детские!
Деньги отецкие!
Покупайте, сударики, шарики!
Эй, лисья шуба, коли есть лишни,
Не пожалей пятишни:
Запущу под самое нёбо —
Два часа потом глазей, да в оба!

222

Хорошо ведь, говорят, на воле,
Чирикнуть, ваше степенство, что ли?
Прикажите для общего восторгу,
Три семьдесят пять — без торгу!
Ужели же менее
За освободительное движение?
Что? Пасуешь?..
Эй, тетка! Который торгуешь?
Мал?
Извините, какого поймал…
Бывает —
Другой и вырастает,
А наш Тит
Так себя понимает,
Что брюха не растит,
А всё по верхам глядит
От больших от дум!..
Ты который торгуешь?
Да не мни, не кум,
Наблудишь — не надуешь…
Шарики детски,
Красны, лиловы,
Очень дешёвы!
Шарики детски!
Эй, воротник, говоришь по-немецки?
Так бери десять штук по па́рам,
Остальные даром…
Жалко, ты по-немецки слабенек,
А не то — уговор лучше денег!
Пожалте, старичок!
Как вы — чок в чок —
Вот этот пузатенький,
Желтоватенький
И на сердце с Катенькой…
Цена не цена —
Всего пятак,
Да разве еще четвертак,
А прибавишь гривенник для барства, —
Бери с гербом государства!
Шарики детски, шарики!
Вам, сударики, шарики,
А нам бы, сударики, на шкалики!..

223

ИЗ «СКЛАДНЕЙ»

ДВА ПАРУСА ЛОДКИ ОДНОЙ

Нависнет ли пламенный зной
Иль, пенясь, расходятся волны,
Два паруса лодки одной,
Одним и дыханьем мы полны.

Нам буря желанья слила,
Мы свиты безумными снами,
Но молча судьба между нами
Черту навсегда провела.

И в ночи беззвездного юга,
Когда так привольно-темно,
Сгорая, коснуться друг друга
Одним парусам не дано…

ИЗ «СКЛАДНАЯ РОМАНТИЧЕСКОГО»

2
МИЛАЯ

— «Милая, милая, где ж ты была
Ночью в такую метелицу?»
— «Горю и ночью дорога светла,
К дедке ходила на мельницу».

— «Милая, милая, я не пойму
Речи с словами притворными.
С чем же ты ночью ходила к нему?»
— «С чем я ходила? Да с зернами».

— «Милая, милая, зерна-то чьи ж?
Жита я ныне не кашивал!»
— «Зерна-то чьи говоришь? Да твои ж…
Впрочем, хозяин не спрашивал…»

— «Милая, милая, где же мука?
Куль-то что был под передником?»
— «У колеса, где вода глубока…
Лысый сегодня с наследником…»

15 апреля 1907
Царское Село

224

ИЗ «РАЗМЕТАННЫХ ЛИСТОВ»

НЕВОЗМОЖНО

Есть слова — их дыханье, что цвет,
Так же нежно и бело-тревожно,
Но меж них ни печальнее нет,
Ни нежнее тебя, невозможно.

Не познав, я в тебе уж любил
Эти в бархат ушедшие звуки:
Мне являлись мерцанья могил
И сквозь сумрак белевшие руки.

Но лишь в белом венце хризантем,
Перед первой угрозой забвенья,
Этих ве, этих зэ, этих эм
Различить я сумел дуновенья.

И, запомнив, невестой в саду
Как в апреле тебя разубрали, —
У забитой калитки я жду,
Позвонить к сторожам не пора ли.

Если слово за словом, что цвет,
Упадает, белея тревожно,
Не печальных меж павшими нет,
Но люблю я одно — невозможно.

Не позднее 12 января 1907
Царское Село

БАБОЧКА ГАЗА

Скажите, что сталось со мной?
Что сердце так жарко забилось?
Какое безумье волной
Сквозь камень привычки пробилось?

В нем сила иль мука моя,
В волненьи не чувствую сразу:
С мерцающих строк бытия
Ловлю я забытую фразу…

Фонарь свой не водит ли тать
По скопищу литер унылых?
Мне фразы нельзя не читать,
Но к ней я вернуться не в силах…

225

Не вспыхнуть ей было невмочь,
Но мрак она только тревожит:
Так бабочка газа всю ночь
Дрожит, а сорваться не может…

ЗИМНИЙ СОН

Вот газеты свежий нумер,
Объявленье в чёрной раме:
Несомненно, что я умер,
И, увы! не в мелодраме.

Шаг родных так осторожен,
Будто всё еще я болен,
Я ж могу ли быть доволен,
С тюфяка на стол положен?

День и ночь пойдут Давиды,
Да священники в енотах,
Да рыданье панихиды
В позументах и камлотах.

А в лицо мне лить саженным
Копоть велено кандилам,
Да в молчанье напряженном
Лязгать дьякону кадилом.

Если что-нибудь осталось
От того, что было мною,
Этот ужас, эту жалость
Вы обвейте пеленою.

В белом поле до рассвета
Свиток белый схороните…

А покуда… удалите
Хоть басов из кабинета.

ПЕТЕРБУРГ

Желтый пар петербургской зимы,
Желтый снег, облипающий плиты…
Я не знаю, где вы и где мы,
Только знаю, что крепко мы слиты.

226

Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.

Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-жёлтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

А что было у нас на земле,
Чем вознесся орел наш двуглавый,
В темных лаврах гигант на скале, —
Завтра станет ребячьей забавой.

Уж на что был он грозен и смел,
Да скакун его бешеный выдал,
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол.

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки…
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки.

Даже в мае, когда разлиты
Белой ночи над волнами тени,
Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений.

* * *

Я думал, что сердце из камня,
Что пусто оно и мертво:
Пусть в сердце огонь языками
Походит — ему ничего.

И точно: мне было не больно,
А больно, так разве чуть-чуть.
И всё-таки лучше довольно,
Задуй, пока можно задуть…

На сердце темно, как в могиле,
Я знал, что пожар я уйму…
Ну вот… и огонь потушили,
А я умираю в дыму.

Все стихи:

  1. Смычок и струны

  2. Снег

  3. К портрету Достоевского

  4. Когда б не смерть, а забытье

  5. К портрету Анненского работы Курбатова

  6. Завещание

  7. К моему портрету

  8. Зимние лилии

  9. Когда, влача с тобой банальный разговор

  10. Зимний романс

  11. Июль

  12. Из Бальмонта

  13. К портрету. Тоска глядеть, как сходит глянец с благ

  14. Из участковых монологов

  15. Кэк-уок на цимбалах

  16. Еврипид. Электра (перевод)

  17. Леконт де Лиль. Дочь Эмира

  18. Забвение

  19. Шарль Бодлер. Совы

  20. Леконт де Лиль. Майя

  21. Шарль Бодлер. Привидение

  22. Лаодамия (лирическая трагедия в 4 действиях с музыкальными антрактами)

  23. Шарль Бодлер. Слепые

  24. Который?

  25. Я думал, что сердце из камня

  26. Леконт де Лиль. Из стихотворения «Призраки»

  27. Еще один

  28. Контрафакции

  29. Из поэмы «Mater dolorosa» (мать скорбящая)

  30. Л. И. Микулич. Там на портретах строги лица

  31. Зимний сон

  32. Конец осенней сказки

  33. Идеал

  34. Леконт де Лиль. Явление божества

  35. Из окна

  36. Шарль Бодлер. Старый колокол

  37. Леконт де Лиль. Последнее воспоминание

  38. Шарль Бодлер. Погребение прОклятого поэта

  39. Леконт де Лиль. Огненная жертва

  40. Шарль Бодлер. Сплин

  41. Леконт де Лиль. Негибнущий аромат

  42. Электрический свет в аллее

  43. Леконт де Лиль. О ты, которая на миг мне воротила

  44. Шарль Кро. Три стихотворения

  45. Леконт де Лиль. Над умершим поэтом

  46. Хризантема

  47. Леконт де Лиль. Пускай избитый зверь, влачася на цепочке

  48. Фамира-кифарэд. Вакхическая драма

  49. Леконт де Лиль. Над синим мраком ночи длинной

  50. Черное море

  51. Леконт де Лиль. Смерть Сигурда

  52. Что счастье?

  53. Морис Роллина. Богема

  54. Шарль Бодлер. Искупление

  55. Морис Роллина. Библиотека

  56. Трилистник шуточный

  57. На воде

  58. Трилистник траурный

  59. Надпись на «Сочинениях» А. Н. Островского

  60. Тринадцать строк

  61. Надпись на «Книге отражений»

  62. Тристан Корбьер. Два Парижа

  63. На северном берегу

  64. У св. Стефана

  65. Невозможно

  66. Утро

  67. Небо звездами в тумане…

  68. Франсис Жамм. Когда для всех меня не станет меж живыми

  69. Не могу понять, не знаю…

  70. Фредерик Мистраль. Магали из поэмы «Mireio»

  71. Трилистник призрачный

  72. Надписи на книге «Тихие песни»

  73. Трилистник проклятия

  74. Ноша жизни светла и легка мне

  75. Трилистник сентиментальный

  76. Ни яркий май, ни лира Фруга

  77. Трилистник соблазна

  78. Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали

  79. Трилистник сумеречный

  80. Ненужные строфы

  81. Трилистник толпы

  82. Трилистник тоски

  83. Нервы

  84. Трилистник кошмарный

  85. Но для меня свершился выдел

  86. Трилистник ледяной

  87. Орианда

  88. Трилистник лунный

  89. Трилистник огненный

  90. Мелодия для арфы

  91. Трилистник победный

  92. Лира часов

  93. Трилистник осенний

  94. Месяц

  95. Трилистник вагонный

  96. Листы

  97. Трилистник в парке

  98. Лилии

  99. Трилистник весенний

  100. На закате

  101. Мифотворцу — на башню

  102. Трилистник дождевой

  103. Молот и искры

  104. Трилистник замирания

  105. Минута

  106. Трилистник из старой тетради

  107. Мой стих

  108. Миражи

  109. Тоска сада

  110. Мысли-иглы стихотворения в прозе

  111. Миг

  112. Трактир жизни

  113. Три слова

  114. Трилистник балаганный

  115. Трилистник обреченности

  116. Моя душа (стихотворения в прозе)

  117. Трилистник бумажный

  118. Морис Роллина. Приятель

  119. Он и я

  120. Морис Роллина. Безмолвие

  121. Падение лилий

  122. На полотне

  123. Ноябрь

  124. Мухи как мысли

  125. Перед закатом

  126. На пороге

  127. Параллели

  128. Парки — бабье лепетанье

  129. К портрету А. А. Блока

  130. Поэзия. Творящий дух и жизни случай

  131. Май

  132. Поэзия

  133. Под новой крышей

  134. Майская гроза

  135. С четырех сторон чаши

  136. Прерывистые строки

  137. Милая

  138. Петербург

  139. Моя тоска М. А. Кузмину

  140. Меланиппа-философ. Трагедия

  141. С кровати

  142. Сон и нет

  143. Любовь к прошлому

  144. Сила господняя с нами

  145. Музыка отдаленной шарманки (Посвящено Е. М. Мухиной)

  146. Сверкание

  147. Царь Иксион. Трагедия в 5 действиях с музыкальными антрактами

  148. Сумрачные слова

  149. Осенняя эмаль

  150. Поэту. В раздельной четкости лучей

  151. Осенний романс

  152. Старые эстонки (Из стихов кошмарной совести)

  153. Песни с декорацией. Без конца и без начала

  154. Стансы ночи

  155. Песни с декорацией. Колокольчики

  156. Стефан Малларме. Гробница Эдгара Поэ

  157. Первый фортепьянный концерт

  158. Среди миров

  159. Песни с декорацией. Гармонные вздохи

  160. Скучно мне сидеть в мурье

  161. Развившись, волос поредел

  162. Струя резеды в темном вагоне

  163. Стефан Малларме. Дар поэмы

  164. Последние сирени

  165. Солнечный сонет

  166. Под зеленым абажуром

  167. Сюлли Прюдом. Тени

  168. Печальная страна

  169. Рабочая корзинка

  170. Сюлли Прюдом. Посвящение

  171. С балкона

  172. Сюлли Прюдом. Когда б я богом стал…

  173. Пусть для ваших открытых сердец

  174. Сюлли Прюдом. Идеал

  175. Просвет

  176. Рождение и смерть поэта (кантата)

  177. Там

  178. Сентябрь

  179. Сюлли Прюдом. С подругой бледною разлуки

  180. Сентиментальное воспоминание (стихотворения в прозе)

  181. Тоска синевы

  182. Сестре

  183. Только мыслей и слов

  184. Свечка гаснет

  185. Сюлли Прюдом. Сомнение

  186. Сирень на камне

  187. Третий мучительный сонет

  188. Опять в дороге

  189. Желанье жить

  190. За оградой

  191. Анри де Ренье. Грозою полдень был тяжелый напоен

  192. Notturno (ночное)

  193. Аметисты

  194. Villa Nazionale

  195. Ego (я)

  196. Decrescendo (ослабевая)

  197. Сюлли Прюдом. Агония

  198. Canzone

  199. Бесконечность

  200. Артюр Рембо. Феи расчесанных голов

  201. Артюр Рембо. Впечатление

  202. Сюлли Прюдом. Un bonhomme (честный малый)

  203. Артюр Рембо. Богема

  204. Сюлли Прюдом. У звезд я спрашивал в ночи

  205. Анри де Ренье. Прогулка

  206. Тоска миража

  207. В. В. Уманову-Каплуновскому в альбом автографов

  208. Тоска возврата

  209. Тоска кануна

  210. В небе ли меркнет звезда

  211. Тоска медленных капель

  212. Тоска

  213. В открытые окна

  214. В море любви

  215. Желание

  216. В дороге

  217. Andante (стихотворения в прозе)

  218. Ганс Мюллер. Раскаяние у Цирцеи

  219. Вакхилид. Хоровая лирика (перевод)

  220. Ганс Мюллер. Говорит старая черешня

  221. Бессонные ночи

  222. Ганс Мюллер. Аретино

  223. Вильгельм Мюллер. Шарманщик

  224. Бессонница ребенка

  225. Генрих Гейне. Ich grolle nicht (я не сержусь)

  226. В ароматном краю в этот день голубой

  227. Еврипид. Орест (перевод)

  228. Бабочка газа

  229. Еврипид. Ифигения в Авлиде («Ифигения-жертва») (перевод)

  230. Еврипид. Елена (перевод)

  231. Второй мучительный сонет. Вихри мутного ненастья

  232. Еврипид. Финикиянки (перевод)

  233. Еврипид. Рес (перевод)

  234. Ванька-ключник в тюрьме

  235. Еврипид. Троянки (перевод)

  236. Братские могилы

  237. Еврипид. Умоляющие (перевод)

  238. Еврипид. Гераклиды (перевод)

  239. Вьеле Гриффен. Осень

  240. Еврипид. Ипполит (перевод)

  241. Весенний романс

  242. Еврипид. Ион (перевод)

  243. Еврипид. Ифигения в Тавриде («Ифигения-жрица») (перевод)

  244. Генрих Гейне. О страсти беседует чинно

  245. Еврипид. Киклоп драма сатиров (перевод)

  246. Еврипид. Медея (перевод)

  247. Еврипид. Геракл (перевод)

  248. Генри Лонгфелло. Дня нет уж…

  249. Еврипид. Андромаха (перевод)

  250. Еврипид. Алькеста (перевод)

  251. Дымные тучи

  252. Еврипид. Вакханки (перевод)

  253. Ель моя, былинка

  254. Два паруса лодки одной

  255. Второй фортепьянный концерт

  256. Две любви

  257. Ветер

  258. Декорация

  259. Если больше не плачешь, то слезы сотри

  260. Гораций

  261. Еще лилии. Когда под черными крылами

  262. Дымы (зимний поезд)

  263. Двойник

  264. У гроба

  265. Трилистник одиночества

  266. Е.М. Мухиной и от песни, что сердце лелеет

  267. Дети

  268. Еврипид. Гекуба (перевод)

  269. Для чего, когда сны изменили

  270. Дремотность

  271. Другому

  272. Далеко… Далеко…

  273. Генрих Гейне. Двойник

  274. Генрих Гейне. Счастье и несчастье

  275. Генрих Гейне. Мне снилась царевна

  276. Гете

  277. Гармония

  278. Ганс Мюллер. Мать говорит

Вспомнилось, не знаю почему.
Играли мы как-то с корешками на бильярде. Феерия происходила в каком-то санатории на окраине Москвы. Единственный стол, кии без наклеек, но с пивом тянуло. Пока мы играли, своей очереди дожидалась группа узбекских товарищей. А, в то время был очень популярен гоблиновский прикольный перевод «Властелина Колец» — «Братва и кольцо». Там, в частности, эльфы периодически употребляли непонятные слова, типа «тутынгесски джаляб» в качестве то ли боевого клича, то ли для оценки какого-либо события. Мне это словосочетание понравилось и я его стал часто использовать. Вот и во время той игры, я то и дело глубокомысленно изрекал его. Изрекал, пока не заметил, что при этих словах, обычно шумные узбеки, как-то сразу замолкают и напрягаются. Разгадка оказалась простой. Позже, когда мы с ними познакомились и стали играть команда на команду на пиво, они пояснили, что этот самый «джаляб» — ни что иное, как обозначение женского полового органа по-узбекски. Что такое «тутынгесски», правда, выяснить так и не удалось. Теперь, вот, мучаюсь по этому поводу.