Толстая сестра

В тени гения: Кем были братья и сёстры великих русских литераторов


Кем были их родные братья и сестры?

Фамилии великих русских писателей и поэтом известны во всем мире. Но вместе с ними в семьях росли и воспитывались их братья и сёстры. Они тоже обладали определенными талантами, но они померкли в свете гениальности родственников. Одни работали в соавторстве с братьями, другие вели общие дела, третьи выбирали свой особенный жизненный путь, никак не связанный с творчеством.

Александр Пушкин


Александр Сергеевич Пушкин. / Фото: www.ytimg.com

Из всех детей Надежды Ганнибал и Сергея Пушкина, родителей светоча русской поэзии, до взрослого возраста дожили лишь трое: Ольга, Александр и Лев.

Ольга Сергеевна Павлищева, Пушкина в девичестве. / Фото: www.bk-brest.by

Ольга была дамой весьма образованной и начитанной, иногда писала стихи на русском и французском языках, но использовала она их лишь для своего альбома. Была замужем за Николаем Павлищевым, с которым обвенчалась вопреки воле родителей. Позже просила брата содействовать её примирению с родными.

Лев Сергеевич Пушкин. / Фото: www.monateka.com

Младший брат Лев, боевой офицер, по воспоминаниям современников, вполне мог бы прославиться, как поэт, если бы не его гениальный брат Александр. Участвовал в восстании на Сенатской площади в 1825 году, был задействован в нескольких военных компаниях, имел боевые награды.
ЧИТАТЬ ТАКЖЕ: Скелеты в семейном шкафу: Кто из предков Пушкина был русским Отелло, а кто Маркизом де Садом >>

Лев Толстой


Лев Толстой. / Фото: www.twimg.com

У Льва Николаевича было три старших брата, Николай, Сергей и Дмитрий. Была у них и младшая сестра, Мария.
Николай Николаевич решил стать военным, дослужился до штабс-капитана. Выйдя в отставку, занимался переводом Библии на русский язык, однако смерть от туберкулёза прервала его творческие планы.

Сергей, Николай, Дмитрий и Лев Толстые. / Фото: www.putdor.ru

Сергей Николаевич был привлекателен внешне и обладал разнообразными талантами. Он мог бы стать художником, музыкантом или математиком, так как одинаково хорошо рисовал, музицировал и виртуозно владел любыми математическими формулами. После окончания Казанского университета он год отслужил в гвардии и с чистой совестью вышел в отставку. Серей Толстой считал для себя зазорным заискивать перед начальством, чтобы добиться успеха. Лев Толстой вспоминал, что у Сергея был дар военачальника и писателя. Отсутствие амбиций и тщеславия не позволили ему добиться успеха. Возможно, поэтому в конце дней он испытывал горечь и думал о жизни, потраченной впустую.
Дмитрий Николаевич будто прожил две жизни. В молодости, после окончания Казанского университета, он страстно хотел быть полезным обществу, но чиновничью службу счёл скучной. Он был нелюдим, замкнут, вел жизнь аскета. После возвращения из Петербурга в Москву, он поначалу заболел, какое-то время провел взаперти, ни с кем не общаясь, а затем резко переменился. Он кутил, играл в карты, с наслаждением предавался всему тому, что было для него неприемлемо ранее. Скончался от чахотки, ничего не добившись в жизни.


Мария Николаевна Толстая. / Фото: www.mir.zavantag.com

Мария Николаевна пережила неудачный брак, в котором на свет появились четверо детей, романтические отношения с Иваном Тургеневым, внебрачную связь с виконтом Гектором де Кленом, от которой родилась дочь Елена. В итоге она нашла своё успокоение в вере, поселилась в Шамординском монастыре, приняв схиму за день до собственной кончины.
ЧИТАТЬ ТАКЖЕ: Жемчужина русской литературы: Документальные фотографии из жизни Льва Николаевича Толстого >>

Фёдор Достоевский


Фёдор Достоевский. / Фото: www.donblago.ru

В семье великого писателя было семеро детей. Особая близость связывала писателя со старшим братом, Михаилом, который столь же страстно, как и Фёдор, мечтал стать писателем. Михаил в 1840-х начал печатать свои рассказы, не пренебрегал и стихосложением.

Михаил Достоевский. / Фото: www.orthos.org

Совместно братья издавали журналы «Время» и «Эпоха». Основная редакторская нагрузка легла на Михаила, Фёдор печатал в журналах свои произведения. Писатель с большим уважением относился к брату и почитал его литературное творчество.
ЧИТАТЬ ТАКЖЕ: 10 впечатляющих фраз Фёдора Достоевского, которые дают повод для размышлений >>

Иван Бунин


Иван Бунин. / Фото: www.chitalnya.ru

У писателя было две сестры и два брата. Старший, Юлий, был наставником и учителем Ивана. Именно он всячески поощрял склонность Ивана к сочинительству, да и сам являлся автором публицистических статей о социализме и народничестве.

Иван и Юлий Бунины. / Фото: www.znakka4estva.ru

Наиболее известен Юлий Бунин, как редактор журналов «Начало» и «Вестник воспитания». Юлий за участие в революционно-демократическом движении был осужден, некоторое время отбывал наказание в тюрьме, после был отправлен в ссылку.
ЧИТАТЬ ТАКЖЕ: Любовные поражения Ивана Бунина: роковые женщины в жизни писателя >>

Антон Чехов


Антон Чехов. / Фото: www.vistanews.ru

Все дети Павла Егоровича и Евгении Яковлевны Чеховых были людьми весьма одарёнными. Антон Павлович рос в компании четверых братьев и сестры.
Александр, окончивший физико-математический факультет Московского университета, со студенческой скамьи снискал признание, как автор юмористических рассказов.
Николай – талантливый художник, карикатурист и иллюстратор. Окончил Московскую школу живописи, иллюстрировал книги Антона Павловича.
Иван стал педагогом. Не получив высшего образования, он всю жизнь учился и стал прообразом Ивана Матвеевича в одноименном рассказе Чехова.

Братья Чеховы – Антон Павлович и Николай Павлович. / Фото: www.iknigi.net

Мария Павловна поначалу преподавала историю и географию, позже окончила Суриковское училище, стала художницей. После смерти Антона Павловича занималась сохранением его наследия, открыла Дом-музей писателя в Ялте.
Михаил окончил юридический факультет университета, но позже увлекся литературой, стал автором множества рассказов, пьес, стихов, театральных рецензий. После революции стал биографом Антона Павловича и мемуаристом, помогал сестре, работая в музее Чехова в Ялте.
ЧИТАТЬ ТАКЖЕ: Шиллер Шекспирович Гёте: малоизвестные факты об Антоне Павловиче Чехове >>


У каждого человека, каким бы знаменитым и талантливым он не был, есть семья. Мамы и папы, братья и сёстры. Иногда дети, выросшие вместе, идут по одному и тому же пути, но часто бывает и так, что один ребёнок становится известным, благодаря своему таланту, а другой выбирает для себя совсем другую профессию, предпочитая оставаться в тени. Кто они, братья и сёстры современных знаменитостей?

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Мать (Рассказ)

Я знал Марью Александровну с детства. Случилось так, как это часто случается между молодыми людьми, что между нами были дружеские отношения, никогда ничего похожего на влюбление, если не считать одного вечера, когда они были у нас и играли в «дамы и кавалеры», и она, пятнадцатилетней девочкой с красными толстыми руками и черными прекрасными глазами и толстой, длинной черной косой, подействовала на меня так, что я вообразил на один вечер, что влюблен в нее. Но это было только один вечер, а остальное время — все сорок лет нашего знакомства — мы были в тех хороших дружеских отношениях мужчины и женщины, уважающих друг друга, которые особенно приятны, если они совершенно чисты от влюбления, какими были мои отношения с Марьей Александровной.

Дружеские отношения эти доставили мне много приятных минут и многому научили меня. Я не знал женщины, более полно олицетворявшей тип хорошей жены и матери. Многое я понял и узнал от нее, многому научился.

Последний раз я виделся с нею год тому назад, за месяц до ее смерти, которую ни я, ни она не предвидели. Она только что устроилась жить при мужском монастыре одна с своей кухаркой Варварой. Так странно было видеть ее, мать восьми детей и бабку чуть не полсотни внучат, одинокою женщиной, очевидно бесповоротно решившей, несмотря на более или менее искренние приглашения к себе детей, доживать свой век одной. Сначала мне показалось необъяснимо ее поселение в монастыре. Я знал ее — не скажу свободомыслие — она никогда не выставляла его, — но смелость и здравомыслие. Полнота чувства, заполнявшего все ее сердце, не давала места суевериям. Знал я ее отвращение ко всякому лицемерию и фарисейству. И вдруг — домик при монастыре, хождение на службы и батюшка, отец Никодим, руководству которого она вполне подчинилась. Все это она делала скромно, умеренно, как будто немного стыдясь этого.

Когда мы свиделись, она, очевидно, избегала разговоров о том, почему она избрала такую жизнь. Но я думаю, что я понял. Она была человек сердца, а по уму совершенный скептик. Но без детей, без забот о них после своей сорокалетней трудовой жизни в семье ей нужно было на что направить свое чувство. В семьях детей она не нашла этого и решила уединиться, — а при уединении она надеялась найти утешение в том, в чем другие находили его, — в религии. Очевидно, ей было очень тяжело на сердце, но она была горда и за себя и за детей и только чуть, намеками, показала мне свое положение. Когда я спрашивал о ее детях — я всех знал их, — она отвечала мне неохотно, не осуждая их. Но я видел, какая — не драма, — а сколько разных драм было скрыто в ее сердце.

— Да, Володя очень хорошо устроился, — говорила она мне, — он председателем палаты и купил имение. Да, растут и дети — три мальчика, две девочки, — и она замолчала, нахмурив свои черные брови, очевидно удерживая выражение мысли и отгоняя ее.

— Ну, а Василий?

— Василий все то же, — вы ведь знаете его?

— Все светскость?

— Да, да.

— Тоже дети?

— Трое.

Такого рода разговоры были о всех сыновьях и дочерях. Больше всех она любила говорить о Пете. Это был неудавшийся член семьи, промотавший все, что имел, не плативший долгов и мучавший больше всех других свою мать. Но она больше всех любила его, сквозь его гадости видя и любя его «золотое сердце», как она говорила.

Увлекалась она разговором только тогда, когда мы касались ее молодого, беззаботного времени, о котором с особенною прелестью воспоминания говорят люди, измученные невысказанными страданиями. Самый же увлекательный разговор наш, вследствие которого я засиделся у нее за двенадцать, и последний мой разговор с нею — трогательный и умилительный — был разговор о Петре Никифоровиче. Это был кандидат московского университета — первый учитель ее детей, умерший чахоткой в их же доме, — человек замечательный, имевший на нее большое влияние и едва ли не единственный человек, которого она после мужа могла полюбить или полюбила, сама не зная этого.

Мы говорили о нем, о его взглядах на жизнь, которые я знал и разделял в то время. Он был — не сказать поклонник Руссо, хотя знал и любил его, но был человеком того же склада ума. Это был человек такой, какими мы представляем себе древних мудрецов. При этом с кротостью и смирением бессознательного христианства. Он был уверен, что он терпеть не может христианского учения, а между тем вся его жизнь была самоотвержением. Ему, очевидно, было скучно жить, если он не мог чем-нибудь жертвовать для кого-нибудь и жертвовать так, чтобы ему было трудно и больно. Только тогда он был доволен. При этом он был невинен, как ребенок, и нежен, как женщина.

В том, что она любила его, могло быть сомнение, но в том, что она была единственной его любовью и божеством, — не могло быть сомнения для того, кто видел его в ее присутствии. Надо было видеть его большие, круглые голубые глаза, как они смотрели на нее и следили за каждым ее движением и отражали в себе всякое выражение ее лица; надо было видеть эту бодрящуюся, слабую фигуру в расходящемся, дурно сшитом пиджачке, как она склонялась и тянулась к тому месту, где была она, чтобы не было в этом никакого сомнения.

Это знал и Алексей Николаевич, ее покойный муж, знал и не смущался, оставляя их по целым вечерам наедине, то есть с ней и с детьми; это знали и дети, любившие и учителя и мать и считавшие естественным, чтобы учитель и мать любили друг друга.

Единственная предосторожность, которую принял Алексей Николаевич против Петра Никифоровича, состояла в том, что он называл его «Петряй Мудрый». Алексей Николаевич любил и уважал Петра Никифоровича, потому что не мог не уважать его за необыкновенную любовь и преданность детям и за необыкновенно высокие нравственные качества, но не мог допустить возможности любви между его женою и Петряем. А между тем я склонен думать, что она любила его. Его смерть была для нее не только большим горем, но и лишением. Были стороны ее души — лучшие, главные, основные, которые потом она уже не открывала никому и которые так и заглохли после его смерти.

Так вот, мы говорили про него и про его взгляды на жизнь, — как он считал, что вся нравственность жизни сводится к тому, чтобы как можно меньше брать от людей и как можно больше давать себя, свою душу, и как для того, чтобы меньше брать, надо держаться первой платоновской добродетели — воздержания: спать на досках, носить один плащ, зимой и летом, есть хлеб с водой и — величайшая роскошь — молоко. (Он жил так, и Марья Александровна считала, что он этим погубил свое здоровье.) А чтобы быть в состоянии давать другим, надо развить в себе духовные силы, из которых главная — любовь, деятельная любовь, служение жизни, улучшение ее. Он так и хотел вести детей, но требования родителей, подчинявшихся обычаям, были другие, и из этого выходило нечто среднее, но и то было хорошо. К счастью, это продолжалось недолго — он прожил у них всего четыре года.

Вспоминала Марья Александровна многие мнения и слова его.

— Да, представьте себе, — говорила она, — я часто читаю теперь духовные поучения, слушаю наставления отца Никодима, и — поверите ли? — она блеснула на меня своими улыбающимися глазами, и я вспомнил ее обычную смелость суждений, — и поверите ли — как все эти духовные поучения много, много ниже того, что я слышала от Петра Никифоровича. То же, но ниже. А главно — он говорил и делал. Да как делал — горел! И сгорел. Помните, когда у Митечки с Верой была скарлатина — вы еще приезжали тогда, — он ночи просиживал у больных, а днем не откладывал своих занятий с старшими. Это было для него святое дело. А потом, когда заболел мальчик у Варвары, он то же самое делал и ужасно рассердился, когда не хотели перевести ее мальчика в дом. Мне Варвара недавно напомнила, как ему разбил Ваня — мальчик-слуга — бюст, не помню, какого-то мудреца, и он разбранил его, и как не знал потом, как загладить свою досаду: и прощения просил, и в цирк посылал. Удивительный был человек! Он говорил, что жить, как мы живем, не стоит, и предлагал мужу отдать всю землю крестьянам, а самим жить трудами. Алексей Никифорович только смеялся. А он серьезно это советовал, считал долгом сказать, до чего он додумался. И был прав. Ну, мы жили, как все живут, ну и что ж? Вот мои дети… Я объездила их всех, кроме Пети, прошлого года. Ну, что же? Разве они счастливы? Но, впрочем, нет, нельзя же все перевернуть, как он хотел. Видно, недаром пал первый человек и грех вошел в мир.

Таков был наш последний разговор. И тут же она сказала мне:

— Многое, многое я передумала в своем одиночестве, не только передумала, но написала. — И она улыбнулась стыдливой улыбкой, придавшей такое милое и жалкое выражение ее старческому лицу. — Записала мои мысли об этом, скорее мой опыт. Я прежде, давно, девушкой и замужем, вела свой дневник. Потом уже, как началось, лет десять тому назад… — она не сказала, что началось, но я понял, что это касалось ее отношений с взрослыми детьми, столкновение, борьба (она осталась после мужа одна, и состояние было в ее руках), — я не писала больше. И вот теперь, перебирая свои вещи, здесь уж, нашла эти тетрадки, перечитала их, и много там глупого, а много и хорошего, право, — опять та же улыбка, — и поучительного. Думала сжечь и нет. Посоветовалась с батюшкой, он велел сжечь. Знаете — он не понимает. Это — глупости, я не сожгла.

Я так узнал ее нелогичную какую-то своего рода последовательность в этих словах. Никодима она во всем слушается, поселилась, чтобы быть руководимой им, а вместе с тем суждение его считает глупостью и делает по-своему.

— Так не сожгла, а еще приписала целых две тетради. Здесь одной делать нечего, написала, что думаю обо всем этом. И вот, когда умру — я еще не собираюсь, мать моя жила до девяноста лет, а отец до восьмидесяти, — чтобы тетради передали вам, вы прочтете и решите, есть ли там что нужное. Если есть что нужное, то пусть и другие знают. А то ведь никто этого не знает: мучаемся, мучаемся, страдаем за них, от беременности и до тех пор, пока они начинают заявлять свои права, и все эти бессонные ночи, и муки, и беспокойства, и отчаяние. И все бы это хорошо, коли бы была любовь, кабы они были счастливы. А то и этого нет. Как хотите, а тут что-то не так. Вот я всё записала. Вы прочтите после моей смерти. — Так так?

Я обещался, хотя сказал, что никак не ожидаю пережить ее. На том мы расстались, а через месяц я узнал, что она скончалась. С ней сделалось дурно у всенощной, она села на складной стул, который был с ней, прислонилась к стене и так умерла. Что-то с сердцем. Я приехал на похороны. Дети почти все собрались, кроме Елены, которая была за границей, и Митечки, — того самого, у которого была скарлатина, который не мог приехать, потому что в это самое время лечился на Кавказе от дурной болезни.

Похороны были богатые, внушившие монахам большее уважение, чем то, которое они испытывали к ней при ее жизни. Вещи, бывшие у ней, разделили между собой больше как сувениры, и мне дали в память нашей дружбы ее малахитовый пресс-папье и шесть старых сафьяновых тетрадей и четыре новых простых учебных тетради, которые она исписала в монастыре «обо всем этом», как она сказала.

В этих тетрадях вся трогательная и поучительная история этой прекрасной и замечательной женщины.

Так как я знал сорок лет ее и ее мужа, и на моих глазах рожались, росли и воспитывались и переженились ее дети, я везде, где это может быть нужно для ясности рассказа, могу дополнить своими воспоминаниями то, что не досказано в ее записках.

Это было в 57 году, только что кончилась кампания.

В доме у Вороновых готовилась свадьба, помолвлена была средняя дочь Варвара за Евграфа Лотухина. Они знались детьми, играли, танцевали вместе, а теперь он вернулся из Севастополя поручиком уланского полка. В самый разгар войны он вышел из министерства, в котором служил, и поступил в полк юнкером. Теперь он вернулся и был в нерешительности, куда поступить. Он относился к военной службе, особенно гвардейской, с презрением и не хотел оставаться в ней в мирное время. Но дядя его звал к себе в адъютанты в Киев. Другой, двоюродный, предлагал место в Константинополе, прежний начальник звал к себе.

Родных, друзей было много, и все любили Евграфа Лотухина. Не то чтобы точно любили, замечали его отсутствие, но любили так, что, когда он входил, все большей частью говорили: «А, Граша! Ну и отлично». Никогда никому он не был в тягость, а приятен был многим и самыми разнообразными способами. И рассказать, и спеть, и на театре играть. На все он был мастер. А главное, не претенциозный, умный, красивый, понятливый и добродушный.

Пока он приглядывался, куда, к кому поступить, и приглядывался, серьезно взвешивая, несмотря на свою кажущуюся беспечность. Он встретил в Москве Вороновых. Они пригласили его к себе в деревню. Он приехал, пробыл неделю, уехал и через неделю опять приехал и сделал предложенье. Его с радостью приняли. Это была хорошая партия. И он стал женихом.

— Да ничего особенно радостного нет, — говорил отец Воронов жене, стоявшей у его стола и жалобно смотревшей на него. — Добрый! Добрый! Не в доброте дело, а он уже поживший, и очень, я знаю эту лотухинскую породу, да и что же он? Ничего, кроме добрых намерений, — служба. А то, что мы дадим, не обеспечит.

— Но они любят друг друга. И он так откровенен, просто мил, — говорила она, тихая, кроткая.

— Да, разумеется, Феников ничего, они все такие, но я лучшего желал для Вари. Это такая прямая, нежная натура. Лучшего можно бы желать для нее. Ну, да что делать. Пойдем.

И они вышли.

Нынче, 1857. 3 мая. Начинаю новый дневник. Старый давно не писала, да и то, что писала, было не то: много лишнего копанья в себе, много чувствительного и просто глупого — влюбленье в Иван Захарыча, желанье прославиться, уйти в монастырь. Я сейчас перечла много и милого пятнадцати-шестнадцатилетнего. Теперь другое, двадцать лет, и я люблю, точно люблю, не восхищаясь собою, не подзадоривая себя, с страхом, что это не настоящее, что это не так, как любят по-настоящему, что я недостаточно люблю; а, напротив, с страхом, что это настоящее, роковое, что я слишком люблю и не могу, не могу… не любить. И мне страшно. Что-то серьезное, торжественное связано с ним, с его лицом, с его звуком голоса, с его каждым словом, несмотря на то, что он весел и все смеется и все умеет так перевернуть, что выйдет грациозно, умно и смешно. Всем смешно, и мне смешно, смешно и вместе с тем торжественно. Встретятся наши глаза, углубятся друг в друга, дальше, дальше, и страшно, и я вижу, что и ему тоже.

Но опишу все по порядку. Он сын Анны Павловны Лутковской, родня и Облонским и Микашиным. Старший брат его, известный Лутковской, герой севастопольский, и он, Петр — мой, — да, мой, — были в Севастополе, но только для того, чтобы не быть дома, когда люди гибнут там. Он выше честолюбия. После кампании он тотчас же вышел в отставку и служил чем-то в Петербурге, а теперь приехал в нашу губернию и в комитете. Он молод, но его ценят и любят. К нам его привез Миша. Он сразу стал своим у нас. Мама полюбила его и приласкала, папа, как всегда к женихам, с некоторой холодностью принял его. Он сейчас стал ухаживать за Надей, как ухаживают за пятнадцатилетней девочкой, но я сразу в глубине души решила, что это я; но сама себе не смела признаться. Он часто стал ездить к нам, и с первых же дней, хотя ничего не было сказано, я знала, что все кончено, что это он.

Вчера, уезжая, он пожал мне руку. Мы были на площадке лестницы. Не знаю отчего, я почувствовала, что покраснела. Он взглянул на меня и так же, еще больше, покраснел и так растерялся, что повернулся, побежал вниз, уронил шляпу, поднял ее и остановился на крыльце. Я вошла наверх, смотрела в окно. Лошадей ему подали, но он не садился. Я заглянула на крыльцо, он стоял и не садился, заправляя рукой свою бороду в рот и кусая ее. Я боялась, чтобы он не оглянулся, и отстранилась от окна; но в эту самую минуту я услыхала его шаги по лестнице наверх. Он быстро, смело бежал. Как я узнала, я не знаю, но я подошла к двери и остановилась, ожидая. Сердце не билось, стояло и радостно и мучительно давило мне грудь.

Почем я знала, но я знала. Ведь могло же случиться, что он, вбежав, сказал бы: «Виноват, я забыл папиросы», или что-нибудь подобное. Ведь могло же это случиться. Что бы со мной было, если бы это случилось. Но нет, этого не могло случиться. Случилось то, что должно было быть. Лицо его было и восторженно, и робко, и решительно, и радостно. Глаза блестели, щека дрожала. Он был в пальто и держал шляпу в руке. Никого не было тут, все были на террасе.

— Варвара Николаевна, — сказал он, останавливаясь на последней ступеньке. — Лучше уж заодно, сразу, чем мучаться, может быть, и вас тревожить…

Как мне было тяжело, мучительно, радостно. Эти милые глаза, этот славный лоб, эти дрожащие, так привыкшие улыбаться губы. И эта робость во всей энергической, сильной фигуре. Я почувствовала, что мне подступают рыдания к горлу. Он увидел, вероятно, выражение моего лица.

— Варвара Николаевна, ведь вы знаете, что я хочу сказать вам, сами. Да?

— Не знаю, — начала было я. — Нет, знаю.

— Да? — сказал он. — Вы знаете, о чем я хочу и не смею просить вас… — Он замялся и потом вдруг как будто рассердился на себя. — Да ну, что будет, то будет. Можете вы полюбить меня, как я вас люблю, быть женой? Нет? Да?

Я не могла говорить, радость захватила мне горло. Я протянула руку. Он взял ее и поцеловал.

— Неужели да? Точно? Да? Ведь вы знали, я давно мучаюсь. Так я не уеду.

— Нет, нет.

И я сказала, что люблю его, и мы поцеловались, и мне странно, и скорей неприятен, чем приятен был этот поцелуй куда-то попавших губ. И он пошел, отослал лошадей, а я побежала к мама . Она пошла к папа , и он вышел. Все кончилось, и мы жених с невестой, и он уехал во втором часу ночи и завтра приедет, и свадьба будет через месяц. Он хотел через неделю, но мама настояла.

Папа был в первую минуту как будто недоволен. Не то что недоволен, но грустен, ненатурален, — я знаю его. Точно он не нравится ему. Этого я не могу понять. Не мне одной, не потому, что я его невеста, , но такой ясности, благородства, главное, правдивости и чистоты, которые написаны на всем его существе, нельзя найти большей. Видно, что что на душе у него, то и на языке. Ему нечего скрывать. И скрывает он только свои высокие черты. Про свое севастопольское похождение он не хочет, не любит говорить, про Мишу тоже, он покраснел, когда я заговорила.

Благодарю тебя, господи! Ничего, ничего не хочу больше.

Лотухин уехал в Москву готовиться к свадьбе. Он остановился у Шевалье и тут же столкнулся на лестнице с Сущевым.

— А, Граша! Правда, что ты женишься?

— Правда.

— Ну, поздравляю. Я их знаю. Милая семья. И твою невесту знаю. Красавица… Так обедаем вместе.

И они обедали, выпили одну, а потом и другую бутылку.

— Ну, поедем. Пройдешься, а то что же делать?

И они поехали в Эрмитаж, тогда только что открывшийся.

Только что они подошли к театру — Анночка. Анночка не знала, да если бы и знала, что он женится, не изменила бы своего поведения и еще радостнее улыбнулась бы своими ямочками.

— Да, ну, скучный какой, пойдем.

И она взяла его под руку.

— Смотри, — сказал сзади Сущев.

— Сейчас, сейчас.

Лотухин прошел с ней до театра и сдал ее Василию, которого встретил тут же.

«Нет, нехорошо. Еду домой. И зачем я приехал».

Несмотря на задерживанье, он уехал один домой. Дома в номере он выпил стакана два зельтерской воды и сел за стол сводить свои счеты. Утром он ездил по делам, занимать деньги. Брат не дал ему. И он занял у ростовщика. Он сидел, делая расчеты. И с неприятным чувством вспоминал Анночку и то, что надо было отказаться от нее. И гордился тем, что он отказался. Он вынул портрет Вари: полная, стройная, румяная, сильная русская красавица. Полюбовавшись и поставив перед собой, он продолжал работу счетов.

Вдруг в коридоре он услышал голос Анночки и Сущева. Он вел ее прямо к его двери.

— Граша! Что же это ты сделал?

И она вошла к нему…

На другое утро Лотухин пришел пить чай к Сущеву и упрекал его.

— Ты понимаешь, что это могло бы страшно огорчить ее.

— Ну, еще бы. Будь спокоен. Я нем, как рыба.

7 мая. Граша вернулся из Москвы. Все та же светлая, детская душа, я вижу, что его мучает то, что он не богат для меня, только для меня. Вечером зашел разговор о детях, о наших будущих детях. Я не могу верить, чтоб у меня были дети, а хоть дитя. Не может быть. Я умерла бы от счастья. Да если бы они были, как бы я успела любить их и его. Это нельзя вместе. Ну, да что будет, то будет.

Через месяц была свадьба. К осени Евграф Матвеич получил место в министерстве, и они переехали в Петербург. В сентябре она узнала, что она беременна, и в марте Варвара Николаевна родила первого сына.

Первые роды, как и большей частью бывает, были неожиданные, бестолковые именно потому, что всё все хотели предвидеть и всё вышло совсем навыворот.

Об этой паре до сих пор идут споры, — ни о ком не ходило столько сплетен и не рождалось столько домыслов, как о них двоих. История семейной жизни Толстых — это конфликт между реальным и возвышенным, между бытом и мечтой, и неизбежно следующей за этим душевной пропастью. Но кто в данном конфликте прав — вопрос без ответа. У каждого из супругов была своя правда…

Граф

Лев Николаевич Толстой родился 28 августа 1828 года в Ясной Поляне. Граф происходил из нескольких древних родов, в его генеалогию вплелись ветви Трубецких и Голицыных, Волконских и Одоевских. Отец Льва Николаевича женился на пересидевшей в девках наследнице огромного состояния Марии Волконской не по любви, но отношения в семье сложились нежные и трогательные. Мать маленького Левы умерла от горячки, когда ему было полтора года. Осиротевших детей воспитывали тетушки, которые рассказывали мальчику о том, каким ангелом была его покойная матушка — и умна, и образованна, и деликатна с прислугой, и о детях заботилась, — и как счастлив с ней был батюшка. Хотя это и была добрая сказка, но именно тогда в воображении будущего писателя сложился идеальный образ той, с которой он хотел бы связать свою жизнь. Поиски идеала обернулись для юноши тяжким бременем, которое со временем превратилось в пагубное, почти маниакальное влечение к женскому полу. Первой ступенью к раскрытию этой новой стороны жизни для Толстого было посещение публичного дома, куда привели его братья. Вскоре в своем дневнике он напишет: «Я совершил этот акт, а потом стоял у кровати этой женщины и плакал!» В 14 лет Лев испытал чувство, как он считал, похожее на любовь, соблазнив юную горничную. Эту картину, уже будучи писателем, Толстой воспроизведет в «Воскресении», подробно раскрывая сцену обольщения Катюши. Вся жизнь молодого Толстого проходила в выработке строгих правил поведения, в стихийном уклонении от них и упорной борьбе с личными недостатками. Только один порок он не может преодолеть — сладострастие. Возможно, поклонники творчества великого писателя не узнали бы о многочисленных его пристрастиях к женскому полу — Колошиной, Молоствовой, Оболенской, Арсеньевой, Тютчевой, Свербеевой, Щербатовой, Чичериной, Олсуфьевой, Ребиндер, сестер Львовых. Но он настойчиво заносил в дневник подробности своих любовных побед. В Ясную Поляну Толстой вернулся полный чувственных порывов. “Это уже не темперамент, а привычка разврата”, — записал он по приезде. “Похоть ужасная, доходящая до физической болезни. Шлялся по саду со смутной, сладострастной надеждой поймать кого-то в кусту. Ничто мне так не мешает работать.»

Желание или любовь

Сонечка Берс родилась в семье доктора, действительного статского советника. Она получила хорошее образование, была умна, проста в общении, обладала сильным характером. В августе 1862 года семья Берс поехала навестить деда в его имение Ивицы и по дороге остановилась в Ясной Поляне. И вот тогда 34-летний граф Толстой, помнивший Соню еще ребенком, вдруг увидел прелестную 18-летнюю девушку, которая взволновала его. Был пикник на лужайке, где Софья пела и танцевала, осыпая все вокруг искрами молодости и счастья. А потом были беседы в сумерках, когда Соня робела перед Львом Николаевичем, но ему удалось ее разговорить, и он с восторгом ее слушал, а на прощание сказал: “Какая вы ясная!” Вскоре Берсы уехали из Ивиц, но теперь Толстой ни дня не мог прожить без девушки, которая покорила его сердце. Он страдал и мучился из-за разницы в возрасте и думал, что это оглушительное счастье ему недоступно: «Каждый день я думаю, что нельзя больше страдать и вместе быть счастливым, и каждый день я становлюсь безумнее.» Кроме того, он терзался вопросом: что это — желание или любовь? Этот сложный период попытки разобраться в себе найдет отражение в «Войне и мире». Более сопротивляться своим чувствам он не мог и отправился в Москву, где сделал Софье предложение. Девушка с радостью согласилась.Теперь Толстой был абсолютно счастлив: “Никогда так радостно, ясно и спокойно не представлялось мне мое будущее с женой.” Но оставалось еще одно: прежде чем венчаться, он хотел, чтобы у них не было никаких секретов друг от друга. У Сони от мужа не было никаких тайн, — она была чиста, как ангел. Зато у Льва Николаевича их было предостаточно. И тут он совершил роковую ошибку, предопределившую ход дальнейших семейных отношений. Толстой дал невесте прочесть дневники, в которых описывал все свои похождения, страсти и увлечения. Для девушки эти откровения стали настоящим шоком. Софья Андреевна с детьми. Только мать смогла убедить Соню не отказываться от брака, постаралась объяснить ей, что у всех мужчин в возрасте Льва Николаевича есть прошлое, просто, они его благоразумно скрывают от своих невест. Соня решила, что любит Льва Николаевича достаточно сильно, чтобы простить ему все, и, в том числе, дворовую крестьянку Аксинью, которая на тот момент ждала от графа ребенка.

Семейные будни

Супружеская жизнь в Ясной Поляне началась далеко не безоблачно: Софье сложно было преодолеть брезгливость, которую она испытывала к мужу, вспоминая его дневники. Однако же она родила Льву Николаевичу 13 детей, пятеро из которых умерли в младенчестве. Кроме того, она на протяжении многих лет оставалась верной помощницей Толстому во всех его делах: переписчицей рукописей, переводчиком, секретарем, издателем его произведений. Деревня Ясная Поляна. Фотография «Шерер, Набгольц и К0». 1892 г. Софья Андреевна много лет была лишена прелестей московской жизни, к которой привыкла с детства, но она с покорностью принимала тяготы деревенского существования. Детей она воспитывала сама, без нянек и гувернанток. В свободное время Софья набело переписывала рукописи «зеркала русской революции». Графиня, пытаясь соответствовать идеалу жены, о котором Толстой ей не раз рассказывал, принимала у себя просителей из деревни, разрешала споры, а со временем открыла в Ясной Поляне лечебницу, где сама осматривала страждущих и помогала, насколько ей хватало знаний и умения. Мария и Александра Толстые с крестьянками Авдотьей Бугровой и Матреной Комаровой и крестьянскими детьми. Ясная Поляна, 1896 г. Все, что она делала для крестьян, на самом деле делалось для Льва Николаевича. Граф принимал все это, как должное, и никогда не интересовался, что творилось в душе его супруги.

Из огня — да в полымя…

После написания «Анны Карениной», на девятнадцатом году семейной жизни, у писателя наступил душевный кризис. Он пытался найти успокоения в церкви, но не смог. Тогда писатель отрекся от традиций своего круга и стал настоящим аскетом: он стал носить крестьянскую одежду, вести натуральное хозяйство и даже обещал все свое имущество раздать крестьянам. Толстой был настоящим «домостроевцем», придумав свой устав дальнейшей жизни, требуя его беспрекословного выполнения. Хаос бесчисленных домашних забот не позволял Софье Андреевне вникнуть в новые идеи мужа, прислушаться к нему, разделить его переживания. Иногда Лев Николаевич выходил за грань разумного.То требовал, чтобы младших детей не учили тому, что не нужно в простой народной жизни, то хотел отказаться от собственности, лишив тем самым семью средств к существованию. То желал отречься от авторских прав на свои произведения, потому что считал, что не может владеть ими и получать от них прибыль. Лев Толстой с внуками Соней и Ильей в Крекшино Софья Андреевна стоически защищала интересы семьи, что привело к неизбежному семейному краху. Более того, ее душевные муки возродились с новой силой. Если раньше она даже не смела оскорбляться на измены Льва Николаевича, то теперь ей стали вспоминаться разом все былые обиды. Толстой с семьей за чайным столом в парке. Ведь всякий раз, когда она, беременная или только что родившая, не могла делить с ним супружеское ложе, Толстой увлекался очередной горничной или кухаркой. Вновь грешил и раскаивался… Но от домашних требовал повиновения и соблюдения своего параноидального устава жизни.

Письмо с того света

Умер Толстой во время путешествия, в которое отправился после разрыва с женой в весьма преклонном возрасте. Во время переезда Лев Николаевич заболел воспалением легких, сошел на ближайшей крупной станции (Астапово), где в доме начальника станции умер 7 ноября 1910 года. Лев Толстой по дороге из Москвы в Ясную Поляну. После смерти великого писателя на вдову обрушился шквал обвинений. Да, она не смогла стать единомышленницей и идеалом для Толстого, но была образцом верной жены и примерной матери, пожертвовав своим счастьем ради семьи. Разбирая бумаги покойного мужа, Софья Андреевна нашла запечатанное его письмо к ней, датированное летом 1897 года, когда Лев Николаевич впервые решил уйти. И теперь, словно из мира иного, зазвучал его голос, словно просящий прощения у жены: “…с любовью и благодарностью вспоминаю длинные 35 лет нашей жизни, в особенности первую половину этого времени, когда ты со свойственным твоей натуре материнским самоотвержением, так энергически и твердо несла то, к чему считала себя призванной. Ты дала мне и миру то, что могла дать, дала много материнской любви и самоотвержения, и нельзя не ценить тебя за это… благодарю и с любовью вспоминаю и буду вспоминать за то, что ты дала мне.”

«Не отвергай меня!»

Путь Анны Карениной привел сестру Льва Толстого в монастырь

2005-03-16 / Любовь Федоровна Подсвирова — заведующая отделом изобразительных фондов Государственного музея Льва Толстого, заслуженный работник культуры РФ.

Монахиня Мария (Толстая).
1911 г.Фото Владимира Черткова

В ночь с 27 на 28 октября 1910 года Лев Николаевич Толстой в душевном смятении тайно покинул Ясную Поляну. Уход Толстого сразу же оказался в центре внимания всего мира. «Вся европейская печать захвачена этим событием, а о русской и говорить нечего», — писала в те дни московская газета «Раннее утро».
Последнее испытание гения
Известно, что специального плана поездки у Толстого не было: все зависело от того, как сложатся обстоятельства. Покинув Ясную Поляну, Лев Николаевич и сопровождавший его личный врач Душан Петрович Маковицкий в 16 часов 50 минут прибыли в Козельск, откуда поехали в Оптину пустынь, где пробыли совсем недолго. На следующий день, 29 октября, в 6 часов вечера они отправились в Шамордино, где находилась основанная в 1884 г. оптинским старцем Амвросием Казанская Свято-Амвросиевская женская пустынь. Одной из монахинь этого монастыря была единственная сестра писателя Мария Николаевна Толстая.
Существует множество версий причин бегства Толстого из родного дома. Мария Николаевна расценила уход как последнее испытание, посланное Толстому Богом через самого близкого и дорогого ему человека — Софью Андреевну. Сестра всегда гордилась братом, искренне считала его человеком необыкновенным, и финал его жизни также виделся ей необыкновенным.
Дочь Марии Николаевны княгиня Елизавета Оболенская в своих воспоминаниях, описывая встречу брата и сестры, так передает атмосферу тех трагических дней: «В 1910 году я приехала к матери в монастырь поздней осенью. Она из наших писем знала о той драме, которая происходила в Ясной Поляне весь этот год и которая окончилась уходом и смертью Льва Николаевича. Конечно, все разговоры наши вертелись около этого предмета… Ждали мы долго; наконец, он пришел к нам в шесть часов, когда было уже совсем темно, и показался мне таким жалким и стареньким. Был повязан своим коричневым башлыком, из-под которого как-то жалко торчала седенькая борода. Монахиня, провожавшая его от гостиницы, говорила нам потом, что он пошатывался, когда шел к нам. Мать встретила его словами:
» — Я рада тебя видеть, Левочка, но в такую погоду!.. Я боюсь, что у вас дома нехорошо.
— Дома ужасно, — сказал он и заплакал».
На протяжении многих лет Толстой утешал, как мог, любимую и не очень счастливую сестру, с готовностью приходил ей на помощь в трудные минуты, но теперь сам нуждался в ее утешении.
Брата и сестру объединяли не только кровные узы, но также нравственные, духовные устремления и религиозные искания. В их судьбах ярко выразилось страстное искание истины, духовного смысла жизни. Наряду с добротой и отзывчивостью обоим была свойственна прямота убеждений, не допускавшая никаких компромиссов.
В сложных и нередко мучительных философско-религиозных исканиях Толстой отошел от православия, подверг сомнению и критике основные церковные догматы, в то время как путь Марии Николаевны был иной: она все сильнее укреплялась в вопросах веры и последние годы провела в монастырском уединении — в покаянии и молитве. По религиозным вопросам между ними нередко возникали жесткие принципиальные споры, что, однако, способствовало не разладу, а более глубокому взаимопониманию, особенно в старости. Толстой относился к сестре с неизменной любовью и уважением, часто за принципиальность и откровенность называл ее своей совестью. Маша стала прототипом Любочки в трилогии «Детство. Отрочество. Юность». Личная семейная драма Марии Николаевны — несчастливое замужество, уход от мужа, рождение внебрачного ребенка — отчасти напоминает сюжет романа «Анна Каренина».
Другой крест
Мария Николаевна родилась 7 марта 1830 г. и была моложе своего знаменитого брата на два года. Старшие братья — Николай, Сергей, Дмитрий и Лев — очень любили и баловали свою маленькую сестру. Но особенные отношения связывали ее со Львом. «Дорогой друг мой, Машенька», — так всегда неизменно обращался он к Марии Николаевне в письмах. Переписка между ними, длившаяся более полувека, доносит до нас свет тех сердечных отношений, которые связывали их всю жизнь.
Судьба Марии Николаевны Толстой сложилась не очень счастливо. Выданная замуж шестнадцатилетней девочкой за дальнего родственника Валериана Толстого, который был намного старше ее, она поселилась в его имении Покровское Чернского уезда Тульской губернии, родила четырех детей. Она любила своего мужа и была привязана к нему до тех пор, пока не узнала о его многочисленных любовных похождениях. Оскорбленная в своих лучших чувствах, Мария уходит от мужа вместе с детьми. Измена супруга и смерть одного из детей привели к тяжелой душевной драме. Не случайно Мария Николаевна не любила говорить о своей молодости, принесшей ей столько страданий.
И все же в ее биографии есть эпизод, который вызывал у нее светлые воспоминания, — это знакомство и дружба с соседом по имению Покровское Иваном Сергеевичем Тургеневым. В ту пору ей исполнилось 24 года. В один из приездов Тургенева в Спасское-Лутовиново Мария Николаевна и Валериан Петрович нанесли ему визит вежливости. Милая, умная, без всякой позы, прекрасно игравшая на фортепьяно, Толстая очень понравилась знаменитому писателю. В письме к другу, литературному критику П.В. Анненкову, он делился своими впечатлениями: «Сестра его — одно из привлекательнейших существ, какие мне только удавалось встретить. Мила, умна, проста — глаз бы не отвел. На старости лет (мне четвертого дня стукнуло 36 лет) — я едва ли не влюбился». Мария Николаевна, не искушенная в тонкостях светского обхождения, приняла это обожание за подлинное чувство. Однако брат Николенька трезво оценивал эти романтические отношения. «Машенька в восхищении от Тургенева, — сообщает он Льву. — Но Маша не знает света и вполне может ошибиться насчет такого умного человека, как Тургенев». Романтические отношения с Марией Николаевной вдохновили Тургенева на создание повести «Фауст» — поэтической истории о запоздалой любви. Повесть была посвящена сестре Толстого, а главная героиня во многих чертах напоминала Марию Николаевну. Но, когда, уйдя от мужа, она ожидала от Тургенева решительного шага, писатель проявил нерешительность и, не давая ей более никаких надежд, остался на длительное время за границей.
В это время Лев Толстой находится в Баден-Бадене. Узнав о драме сестры, записывает в дневнике: «Маша разъехалась с Валерианом. Эта новость задушила меня». Он срочно возвращается в Россию и, сняв в Москве дом, поселяется с семьей Марии Николаевны. Не найдя успокоения, она уезжает с детьми за границу. Но путешествия не избавляют ее от боли и одиночества.
В Швейцарии Мария Толстая знакомится с красивым молодым человеком, виконтом Гектором де Кленом. Вскоре их дружба переходит в страстную любовь. Они уезжают в Алжир, где проводят три зимы. В 1863 году от де Клена у Марии Николаевны рождается внебрачная дочь Елена, что для братьев Толстых явилось полной неожиданностью. Обстоятельства сложились таким образом, что брак с любимым человеком оказался невозможен.
Положение осложнялось еще и большими долгами, из-за чего нельзя было вернуться домой. В отчаянии Мария Николаевна обращается за помощью к братьям.
В октябре 1863 года Лев Толстой откликается из Ясной Поляны: «Милый, милый, тысячу раз дорогой друг мой Машенька… Кроме любви к тебе, всей той любви, которая была прежде где-то далеко, и жалости и любви, ничего нет и не будет в моем сердце. Упрекнуть тебя никогда не поднимется рука ни у одного честного человека… Одно знай, что судить тебя я и тетенька Т.А. (Ергольская. — Л.П.) не будем и сделать для тебя все, что можно, сделаем».
Тайну рождения Елены Толстые свято берегли, пока она юной девушкой в 1879 году не приехала в Россию. Все это время Мария Николаевна, не находя покоя, металась между Россией и заграницей, где воспитывалась ее дочь и в одном из пансионов учился сын Николай. Душевное состояние было таковым, что ее неотступно преследуют мысли о самоубийстве. 16 марта 1876 г. она пишет Льву Николаевичу: «…как бы я хотела с вами пожить и помочь Соне разделить ее заботы и отдохнуть у вас душой, но нет, крест мой не позволяет. Боже, если бы знали все Анны Каренины, что их ожидает, как бы они бежали от минутных наслаждений, которые никогда и не бывают наслаждениями, потому что все то, что незаконно, никогда не может быть счастием. Это только кажется так, и мы все чувствуем, что это только кажется, а все уверяем себя, что я много счастлива: любима и люблю — какое счастье! Ответ на все трудные положения в жизни есть Евангелие: если бы я его почаще читала, когда незаслуженно была несчастлива с мужем, то поняла бы, что это был крест, который Он мне послал: «Терпевший до конца — спасется», а я хотела освободить себя, уйти от воли Его — вот и получила себе крест другой — еще почище».
Как будто испытывая ее, несчастья преследуют Марию Николаевну. В расцвете молодости, в 1879 году, неожиданно умирает ее единственный сын Николай. Эту смерть она воспринимает как знак свыше. Все чаще она погружается в религиозные размышления, ищет себе духовника и наставника. Им становится протоиерей Архангельского собора в Москве Валентин Амфитеатров. Поддержку и утешение она находит в церкви.
«Без жертвы, без труда спастись нельзя…»
Примерно в этот же период Лев Толстой усиленно занимается богоискательством. В июле 1877 года, работая над завершением романа «Анна Каренина», писатель вместе с Николаем Страховым совершает паломничество в Оптину Пустынь к известному оптинскому старцу Амвросию. 26 июля Лев Николаевич долго беседовал с ним о вере и Евангелии. Писатель произвел хорошее впечатление на оптинских монахов, о чем сообщил ему впоследствии Страхов: «Отцы хвалят Вас необыкновенно, находят в Вас прекрасную душу. Они приравнивают Вас к Гоголю и вспоминают, что тот был ужасно горд своим умом, а у Вас нет этой гордости… Меня о. Амвросий назвал молчуном, и вообще считают, что я закоснел в неверии. А Вы гораздо ближе меня к вере…»
И все же, вопреки мнению старцев, Толстой продолжает размышлять о путях в богоискательстве, увлекается основанием «новой религии» Христа, очищенной от догматов и таинств, религии практической, приближенной к повседневным потребностям людей; она не обещает будущее блаженство, но дает «блаженство на земле». Писатель с предубеждением относился к церковным службам и таинствам; он считал, что верующий может общаться с Богом напрямую, без отправления служб.
Наблюдая за мучительными духовными исканиями брата, Мария Николаевна также пыталась разобраться в сложных религиозных вопросах. Как и Лев Николаевич, она заинтересовалась взглядами крестьянина Сютаева и просила брата приехать вместе с ним к ней, чтобы поговорить «без умных людей, которые только мешают». Их встреча и беседа описана Львом Толстым в трактате «Так что же нам делать?».
Мысль о монашестве окончательно укрепилась в сознании Марии Николаевны в 1889 году, после ее встречи в Оптиной Пустыни со старцем Амвросием, который стал ее духовником и оставался им вплоть до своей смерти в 1891 году. Некоторое время Мария Николаевна проводит в Белевском женском монастыре в Тульской губернии, откуда 16 декабря 1889 года посылает любимому брату письмо, объясняя в нем мотивы своего решения стать монахиней: «Ты ведь, конечно, интересуешься моей внутренней, душевной жизнью, а не тем, как я устроилась, и хочешь знать, нашла ли я себе то, чего искала, то есть удовлетворения нравственного и спокойствия душевного и т.д. А вот это-то и трудно мне тебе объяснить, именно тебе: ведь если я скажу, что не нашла (это уж слишком скоро), а надеюсь найти, что мне нужно, то надо объяснить, каким путем и почему именно здесь, а не в ином каком месте. Ты же ничего этого не признаешь, но ты ведь признаешь, что нужно отречение от всего пустого, суетного, лишнего, что нужно работать над собой, чтоб исправить свои недостатки, побороть слабости, достичь смирения, без страсти, т.е. возможного равнодушия ко всему, что может нарушить мир душевный. В миру я не могу этого достичь, это очень трудно; я пробовала отказаться от всего, что меня отвлекает, — музыка, чтение ненужных книг, встречи с разными ненужными людьми, пустые разговоры… Надо слишком много силы воли, чтоб в кругу всего этого устроить свою жизнь так, чтобы ничего нарушающего мой покой душевный меня не прикасалось, ведь мне с тобой равняться нельзя: я самая обыкновенная женщина; если я отдам все, мне надо к кому-нибудь пристроиться, трудиться, т.е. жить своим трудом, я не могу. Что же я буду делать? Какую я принесу жертву Богу? А без жертвы, без труда спастись нельзя; вот для нас, слабых и одиноких женщин, по-моему, самое лучшее, приличное место — это то, в котором я теперь живу».

Брат и сестра в Ясной Поляне. 1908 г. Фото Карла Буллы. Фотографии предоставлены отделом изобразительных фондов Государственного музея Льва Толстого

Наивно, но от чистого сердца сестра внушает брату простые истины, способные, на ее взгляд, облагородить человека, отрешить его от всего ненужного и наносного, что доставляет страдания и делает жизнь греховной. «…Молитва в церкви, вместе со всеми, тишина, вид этих монахинь, которые стоят, не шевельнутся, пение молодых женских голосов — все это как-то натягивает струны, приходишь домой в хорошем настроении, с которым надо обходиться бережно, и если удастся его сохранить и возобновлять почаще, то поверишь во многое такое, во что ты, к несчастью, не веришь, поверишь, что есть благодать, которая нас животворит и помогает духу брать перевес над телом. Ты скажешь, вероятно, что это просто наше нравственное чувство, действие нашей души и что это зависит от нашей воли, а здесь говорят, что сами по себе мы ничего не можем сделать хорошего и себя переработать без помощи Божьей. Я этому верю, что есть Дух Святой, про которого Христос сказал: «Я умолю Отца и даст вам Утешителя, да прибудет с вами вовек Духа истины, и т.д. «(Иоанн 14:17). А вера в Духа Святого уяснит многое, во что тебе и подобным тебе кажется невозможным верить и во что я верю слепо, без колебаний и рассуждений, и нахожу, что верить иначе нельзя». Мария Николаевна пытается воздействовать на брата и убедить его в том, что ее путь к Богу — истинный. Ответ Толстого на это письмо неизвестен, но 26 декабря он делает запись в дневнике: «Да, монашеская жизнь имеет много хорошего: главное то, что устранены соблазны и занято время безвредными молитвами. Это прекрасно, но отчего бы не занять время трудом прокормления себя и других, свойственным человеку».
Уважая убеждения сестры, Толстой по-прежнему отрицательно относится монашеству. Он словно не замечает, что вместе с остальными монахинями сестра ежедневно занимается не только физическим трудом, но и благотворительностью, посещает больных и страждущих в богадельнях, участвует в воспитании сирот в местном приюте. Обладая великолепным музыкальным вкусом, помогает регенту в монастыре.
В 1890-е годы Лев Николаевич часто посещал сестру, поселившуюся в Шамординском монастыре. Она жила в маленьком домике- келье, специально построенном для нее по плану старца Амвросия. После его смерти в 1891 году графиня Мария Николаевна Толстая навсегда ушла из мира, став смиренной монахиней Марией. Ей разрешалось иногда посещать родных, и она с радостью гостила в Ясной Поляне. Однажды Лев Николаевич пошутил, что в монастыре «700 дур монахинь, ничего не делающих». Сестра возразила ему с кроткой улыбкой: «Мы за вас молимся, не все же мы дуры» и вскоре прислала ему собственноручно вышитую подушечку с надписью: «Одна из семисот Ш-х дур». Толстой был смущен этой надписью и сожалел о сказанном. На обороте подушечки вышиты Вифлеемская звезда, крест, пальма, дом, ключи, корона, якорь, сердце, замок, лира, бабочка, фонарь, потир, петух — символический ответ брату о смысле жизни. До сих пор эта подушечка хранится в музее-усадьбе «Ясная Поляна» в кабинете Толстого.
21 марта 1909 года монахиня Мария писала Льву Николаевичу: «…жаль, что ты не православный, что ты не хочешь ощутительно соединиться с Христом… Если бы ты захотел только соединиться с Ним… какое бы ты почувствовал просветление и мир в душе твоей и как многое, что тебе теперь непонятно, стало бы тебе ясно, как день!.. Ты слишком всего любил Его и искал Его искренне и горячо, и поэтому я верю, что Он привлечет тебя к Себе».
В 1910 году, после своего последнего свидания с сестрой, словно предчувствуя, что они больше не увидятся, Лев Николаевич оставил для нее и племянницы Елизаветы Оболенской письмо: «Не могу выразить вам обеим, особенно тебе, голубушка Машенька, моей благодарности за твою любовь и участие в моем испытании. Я не помню, чтобы, всегда любя тебя, испытывал к тебе такую нежность, какую я чувствовал эти дни и с которой я уезжаю. Целую вас, милые друзья, и так радостно люблю вас. Л.Т. 4 ч. утра, 31».
Мария Толстая пережила Льва Николаевича на два года, за день до смерти приняв схиму. Скончалась она 6 апреля 1912 года и была похоронена на монастырском кладбище недалеко от своего домика-кельи. Все последние дни своей земной жизни монахиня Мария тихо молилась и думала о нераскаявшемся брате. Она помнила его слова, когда-то обращенные к ней: «Брат твой по крови и по духу — не отвергай меня».