В чужбине свято

Соревнование: Пушкин, Дельвиг, Туманский

Мы точно не знаем, когда они замыслили это соревнование. Но знаем участников, каждый из которых оставил по восьмистишию. Пушкин, Дельвиг, Туманский.

Кто такой Фёдор Антонович Туманский? Главное – не перепутать его с двоюродным братом, Туманским Василием, которого Пушкин с доброй иронией вспоминал в «Путешествии Онегина»:

Одессу звучными стихами
Наш друг Туманский описал,
Но он пристрастными глазами
В то время на нее взирал.

Этот Василий Иванович частенько писал и публиковал стихи – вполне почтенные, на уровне (уж простите за неуместные ранжиры!) хорошего третьего ряда пушкинской плеяды. А, кроме того, был политиком, заметным даже из европейского монокля и попечителем Полтавской гимназии. По словам мемуариста, «имел вид не вполне праздный». Все Туманские – малороссийские аристократы, многие стали крупными дипломатами Российской империи.

А Фёдор Антонович был русским консулом в Яссах, а позже – в Белграде. Пока служил в Яссах – частенько наведывался в Кишинёв, где жил ссыльный Пушкин. Приятельствовал Туманский и с Дельвигом. Сохранилось меньше десяти стихотворений Фёдора Туманского. Он был истинным «высоким дилетантом», литературного честолюбия не имел. А взлёты случались.

По-видимому, он тяготился службой, уставал от интриг, от суеты – и свои поэтические увлечение оберегал от схожих тягот. По немногим сохранившимся строкам Туманского видна душа искренно, даже простодушно верующего человека. Без надменности, без светского холодка.

Ну, а теперь – о главном. «Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в Светлое Воскресение выпускать на волю птичку? вот вам стихи на это», – писал Пушкин Гнедичу из Кишинёва, посылая ему новые стихи.

Традиция эта не везде была связана именно со Светлым и в наше время если возрождается, то не повсеместно. Более распространён другой повод из церковного календаря, вошедший в поговорку: «Благовещенье— птиц на волю отпущенье». Это и сегодня привычно. Благовещенье – предчувствие пасхального воскресенья. Из-за этого возникла путаница, многие относят стихи о птичке к Благовещенью.

Но в Петербурге было заведено отпускать птиц именно на Пасху: «В Страстную неделю и в неделю Светлого Воскресения разносят птичек в клетках, как-то: жаворонков, синиц, подорожников и продают их, с условием на выпуск», – пишет Терещенко, исследователь русских народных традиций. И Пушкину «на чужбине» припомнилась именно петербургская Пасха. Быть может, тогда, в 1823-м году, ему и в Кишинёве удалось выпустить из клетки какую-нибудь канарейку? Поверим поэту на слово.

Кто предложил устроить это замечательное соревнование – теперь уж неизвестно. Об этом поэтическом турнире мы узнаём из краткого рассказа Льва Сергеевича Пушкина – понятно, чьего брата. Лев Пушкин дружил с Фёдором Туманским.

Это было весной 1823 года – незадолго до Светлой. Неизвестно, в какой день они ударили по рукам и когда каждый из них написал своё восьмистишие: датировка (в особенности в случае с Туманским) вызывает споры. Три стихотворца – Дельвиг, Пушкин и Туманский – задумали соревнование. Написать экспромтом по восьмистишию на заданную тему. Приближалась Пасха – и припомнился тот самый обычай. Задали и размер – четырёхстопный ямб.

Когда-то Ломоносов, Сумароков и Тредиаковский поспорили – кто лучше переложит 143-й давидов псалом. Переводы были изданы анонимно, в одной книге. Каждый боролся за благосклонность читателей. Но они враждовали, всерьёз боролись за первенство в русской словесности, а Пушкин с приятелями зла друг на дружку не держали. У Дельвига, по обыкновению, получилось нечто, издалека напоминающее перевод из античной классики. И за рифмой он следил недостаточно усердно:

Во имя Делии прекрасной,
Во имя пламенной любви,
Тебе, летунье сладкогласной,
Дарю свободу я. — Лети!
И я равно счастливой долей
От милой наделен моей:
Как ей обязана ты волей,
Так я неволею своей.

Туманский писал проще, без античных красот. И – человечнее:

Вчера я растворил темницу
Воздушной пленницы моей:
Я рощам возвратил певицу,
Я возвратил свободу ей.

Она исчезла, утопая
В сияньи голубого дня,
И так запела, улетая,
Как бы молилась за меня.

В 1864-м К.Д.Ушинский включил это стихотворение Туманского в своё «Родное слово» – и с тех пор полвека без него не обходилась ни одна хрестоматия. Туманского прославляли как автора одного, но гениального стихотворения. Признавали, что он одержал верх над Пушкиным. В его «Птичке» нет заданности, но многие замечали в ней чистоту и восторг искренней молитвы. Особенно во второй – ключевой – строфе. Всего-то четыре строчки, а характер автора ощущается. Это и восхищало добродушных читателей старинных хрестоматий.

«Птичка» Туманского стала известной детской песней. Его многократно и небезуспешно перелагали на музыку. Выходит, в состязании победил Туманский? И в словарях крылатых выражений появилась: «Я рощам возвратил певицу…».

У Пушкина находили личностный, слишком злободневный мотив, намёки на ссылку, на несвободу:

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
Я стал доступен утешенью;
За что на Бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

Это запоминалось, будоражило воображение, но и воспринималась как низкая «злоба дня», от которой отрешился Туманский в своём чистейшем восторге. Считалось, что Пушкин отвлекает цензуру пасхальными ассоциациями, а сам хочет пожаловаться на несвободу. Но – в ХХ веке пушкинская «Птичка» взлетела высоко. Нет, Туманского продолжали публиковать, в том числе и в хрестоматиях, но Пушкина выучили наизусть. И, по меньшей мере, одна его строка стала крылатой – «На волю птичку выпускаю».

Три восьмистишия того шутливого турнира и впрямь похожи. И не столь важно, что нет точной датировки их написания. Главное, что они (особенно – стихотворения Пушкина и Туманского) – лучшее, что написано о Пасхе русскими поэтами. Два стихотворения по восемь строк летят, как птицы, в пасхальном небе.

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

Анализ стихотворения «Птичка» Пушкина

Стихотворение «Птичка» (1823 г.) было написано Пушкиным в Южной ссылке. Поэт послал его в письме к Н. И. Гнедичу, объяснив, что оно посвящено трогательному русскому народному обычаю выпускать на волю птиц в Светлое воскресенье.

Несмотря на миниатюрный размер и внешнюю незамысловатость Пушкин затрагивает в произведении серьезные темы. В первую очередь, он подчеркивает свою святую преданность заветам родины. Юг Российской империи в то время воспринимался как совершенно особый регион, не имеющий ничего общего с русскими землями. Даже в сознании обычных людей это была чужбина. Что уж говорить о романтически настроенном Пушкине, который находился там по принуждению. Даже чисто русское высшее общество на Юге невольно перенимало местные обычаи и нормы поведения. Выпустив птицу в Светлое воскресенье, лирический герой демонстративно подчеркивает, что не намерен подчиняться местным правилам. Такое поведение свидетельствует о горячем желании Пушкина как можно скорее вернуться на родину.

Во втором четверостишии просматривается скрытый упрек поэта в адрес царской власти. В один из главных христианских праздников Пушкин окончательно смирился перед Богом с неизбежным наказанием. Заглушив в своей душе справедливое негодование, он тем самым возвысился над своими «судьями». Вдобавок лирический герой совершает богоугодное дело — дарует свободу живому существу, над которым имеет власть. Пушкин не развивает эту тему, но вывод напрашивается сам собой. Почему же император не может даровать свободу такому же беззащитному перед ним изгнаннику? Выходит, что для царя христианские заветы добра и милосердия ничего не стоят.

В философском плане физическая неволя не страшна для человека, если свободна его душа. Лирический герой смог духовно очиститься. Ему намного легче переносить свое изгнание, ощущая чистоту перед Богом.

В широком смысле в произведении Пушкин размышляет о присущей каждому божьему творению от рождения свободе. Это право стоит выше человеческих законов и произвола властей. Поэтому свою ссылку поэт считает грубым нарушением божьей воли.

При публикации стихотворение «Птичка» сопровождалось припиской издательства о том, что оно посвящено еще одному православному обычаю — выкупу из тюрьмы невинно осужденных должников. В Светлое воскресенье некоторые русские помещики отпускали на волю часть крестьян. Эти милосердные поступки придают вес завуалированному упреку Пушкина.

Птичку на волю

Сначала я хотел написать про канареек. Затем подумал, что правильнее будет написать сначала про британских шахтеров. Ну, или, в крайнем случае – про русские печки. В конце концов, махнул рукой и решил начать прямо с Пушкина:

В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью;
За что на Бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

Эти знаменитые стихи Александр Сергеевич написал в 1823 году, находясь в своей южной ссылке. Что привлекло здесь мое внимание? А то, что, судя по словам поэта, обычая выпускать птиц на весенний церковный праздник в Молдавии тогда не было. Все известные мне попытки этнографов объяснить этот обычай, как правило, сводятся к некоему туманному символизму.

Хотя, конечно, сам символ – выпущенная на свободу птица – очень яркий, глубокий и трогательный. Но почему – именно весной? Почему не на Юге, а – именно в наших холодных широтах?

И здесь на выручку мне пришли как раз – британские шахтеры. Правда, птиц они на волю не выпускали. Наоборот – сажали в клетки и брали их с собой в мрачные глубины угольной шахты. Делалось это вовсе не для того, чтобы насладиться их пением во время своей нелегкой работы. Тем не менее, именно птичьи песенки играли главную роль в этой странной шахтерской истории.

Дело в том, что главный враг шахтера – рудничный газ, метан – не имеет цвета и запаха. Он накапливается в заброшенных штреках, пустотах горной породы, под сводами действующих выработок. Обнаружить его без специальных приборов – газоанализаторов – практически невозможно.

Когда количество метана в забое превышает критическую величину, все загазованное пространство превращается в аналог вакуумной бомбы. От малейшей искры происходит взрыв, несущий гибель находящимся под землей людям.

Поэтому британские шахтеры еще несколько столетий назад придумали, как использовать «природный газоанализатор» — обычную канарейку. Оказалось, что птицы очень чувствительны к загазованности. И пока они весело щебетали в своих клетках, это означало, что можно спокойно рубить уголь, газа в забое нет. Но как только канарейка умолкала, начинала вести себя беспокойно или вовсе падала без чувств, шахтеры тут же оставляли работу и срочно поднимались на поверхность.

На протяжении нескольких веков британское горное законодательство в обязательном порядке предписывало держать в шахтах канареек для обнаружения газа. Трудно поверить, но птичек использовали в такой роли до 1986 года, а соответствующая статья оставалась в правилах безопасности для горных работ вплоть до 1995 года. Оказалось, что даже в наши дни люди все ещё не придумали прибора, так же тонко и быстро реагирующего на присутствие газа, как организм канарейки.

Самоотверженное служение этих маленьких певчих птиц спасло под землей тысячи человеческих жизней от неминуемой гибели. В сравнении с русским обычаем здесь наблюдается интересный смысловой перевертыш. Можно сказать, что британские канарейки столетиями выпускали на волю спасенных ими шахтеров.

Но что же с нашими птичками? Откуда взялся обычай выпускать их в середине весны?

Думаю, причина этому очень похожа на ту, которая заставляла шахтеров брать с собой канареек в забой. На Руси зимой певчих птиц держали дома в качестве индикатора угарного газа – такого же страшного и невидимого убийцы, как метан в забое. Жилье раньше отапливали печками, как в деревне, так и в городе. И если закрывали на трубе заслонку раньше срока, ночью могла угореть вся семья. Поэтому предусмотрительные люди на зиму приносили в дом певчую птицу. Если она себя чувствовала нормально и спокойно пела свои песни, то и людям опасаться угара было нечего. А в конце отопительного сезона, птичек с благодарностью выпускали на волю. Заканчивали же активно топить печи где-то как раз к Благовещенью.

В Великобритании нерукотворным памятником птицам-спасателям стала поговорка miner’s canary — канарейка в шахте — обозначающая нечто, предупреждающее об опасности (например, Курт Воннегут называл miner’s canary писателей, которые, как наиболее чувствительные «клетки» общественного организма первыми должны реагировать на те идеологические «отравляющие вещества», что вредят или могут повредить человечеству).

Наш народ запечатлел свою благодарность пернатым помощникам в красивом обычае – выпускать птиц на волю в день праздника Благовещенья. И здесь, на мой взгляд, просматривается очень высокая символика.

Благовещенье – день, когда Бог через Своего посланника говорит человечеству о скором пришествии Того, кто спустится в глубины ада и выведет оттуда пленников, томящихся в ожидании Спасителя.

Сын Божий приходит в мир, чтобы даровать свободу творению, порабощенному грехом и смертью. Именно этот смысл уловил поэтический гений Пушкина в народном обычае. Именно эту символику русские люди вкладывают в праздничное освобождение птиц на Благовещенье.
Лети, miner’s canary! Славь Господа своими радостными песнями на воле!