Война 1812 года в литературе

Война 1812 года в русской литературе

⇐ ПредыдущаяСтр 28 из 43

Отечественная война 1812 года, вызвав мощное патриотическое движение широких народных масс, показала всему миру огромные возможности русского народа. Идея народа как активной исторической силы, идея национальной свободы, национальное самосознание в широком смысле слова — все эти последствия Отечественной войны оказались важными для всего дальнейшего развития русской общественной мысли и русской литературы, при неизбежном, конечно, различии в понимании этих идей в разных общественных кругах и, следовательно, при неизбежной идеологической борьбе. Особенно значительными оказались впечатления 1812 года для поколения, воспитавшегося под их влиянием — для Пушкина и его сверстников, для основного круга писателей-декабристов. Нужно обратить особое внимание на литературные отражения войны 1812 года, так как на этом материале становятся ясны предпосылки как прогрессивной литературной деятельности декабристов, Грибоедова, Пушкина, так и реакционных течений, усилившихся после войны 1812 года.

Двойственный характер антинаполеоновских войн за независимость и в том числе война, которую вела в 1812 г. Россия, не мог не сказаться в идейных разногласиях в литературе и журналистике.

Восприятие войны 1812 года представителями реакционно-крепостнического дворянства и прогрессивными элементами дворянской интеллигенции было глубоко противоположным. Если первые стремились использовать народный героизм для пропаганды слепой шовинистической ненависти к «крамольному» Западу, то вторые видели в Отечественной войне начало идейного пробуждения русского народа от вековой спячки, залог его будущего прогрессивного развития, на основе усвоения Россией лучших сторон западноевропейского просвещения.

Одним из наиболее характерных выразителей официально-консервативного «патриотизма» явился глава рутинного, архаического направления в общественной мысли и в литературе, — А. С. Шишков. Знаменательно, что именно ему, автору программно-шовинистического «Рассуждения о любви к отечеству», было поручено Александром I составление правительственных манифестов во время Отечественной войны. Торжественно-риторичный, высокопарный стиль шишковских манифестов в напряженной обстановке 1812 года оказывал немалое эмоциональное воздействие на самые разнообразные слои русского общества (особенной популярностью пользовался «Приказ» от 29 сентября 1812 г., в котором Шишков выражал надежду увидеть «в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина»).1

Но основа шишковского патриотизма была глубоко реакционна — война с французами это прежде всего война с «тлетворным» духом французской революции. Шишков подчеркивал, что война с Францией должна носить идеологический характер. Он предлагал , прервав «все нравственные связи» со «злочестивым народом», «возвратиться к чистоте и непорочности наших нравов»,2 т. е. к православно-монархическим устоям.

Близкие к шишковскому «патриотизму» идеи усиленно развивались на правом фланге русской журналистики. В полном согласии с воззрениями самого А. С. Шишкова, орган шишковской Беседы («Чтения в беседе любителей русского слова») усиленно восставал против всяких культурных связей с Францией. Но особенно значительной в смысле насаждения идей реакционного национализма была роль «Русского вестника» С Глинки. Именно в журнале С. Глинки нашел свое крайнее выражение реакционный «квасной патриотизм», характеризующийся ненавистью ко всему иноземному, вплоть до французских вывесок.

«Русский вестник» стоял на страже основ православия и поэтому, возрождая интерес к героическим традициям русского прошлого, он придавал им клерикальную окраску. Так например, великий русский полководец Суворов оказался в трактовке С. Глинки носителем «божественных истин», преемником Моисея.

Журнал С. Глинки защищал незыблемость и крепостнического уклада и призывал сражаться не только «за веру, за царя», как гласила официальная формула, но и «за отца-помещика».3

Противоположную, прогрессивную струю русского патриотизма представлял в журналистике 1812 года «Сын отечества», издававшийся под редакцией Н. Греча (в этот период — прогрессивного журналиста, впоследствии примкнувшего к лагерю крайней реакции).

«Сын отечества» (несмотря на отдельные отклонения в сторону реакционного национализма) проявлял живой интерес к национально-освободительным движениям всех времен и народов, — и самую войну русского народа с Наполеоном рассматривал, как составную часть общемировой освободительной борьбы.

Так, известный И. К. Кайданов, преподававший курс истории Пушкину и его лицейским товарищам, печатал здесь свою статью «Освобождение Швеции от тиранства Христиана II, короля датского», кончавшуюся знаменательными словами: «Мужественные, благородные россы! Если шведы, народ слабый в сравнении с вами, попрали датского деспота, то можно ли сомневаться, что ваше мужество, терпение и примерная любовь к отечеству сокрушат силы всемирного тирана…»1

Если С. Глинка гордился отсутствием в его журнале переводных статей, то в «Сыне отечества» печаталась и переведенная из Квинта Курция свободолюбивая по духу речь скифского посла, обращенная к Александру Македонскому, на тему о том, что «между владыкою и рабом не может быть дружбы», ибо «народ порабощенный имеет право воевать и во время мира». Здесь же публиковались отрывки из «Истории Нидерландов» Шиллера, из которых читатель мог узнать, что в XVI в. в Голландии и Фландрии «свободные граждане» смирили «грозный бич самовластия» и «новая республика водрузила победоносное знамя свободы на земле, увлаженной кровию верных граждан».2

Так, на фоне травли «крамольного» Запада со стороны охранительных кругов, «Сын отечества», призывавший к освободительной войне с Наполеоном, доводил до русского читателя мысль великого немецкого поэта о том, что знамя свободы, и даже еще конкретней — республики, является необходимым спутником в борьбе народа за его национальное освобождение.

Особенно знаменателен интерес, который «Сын отечества» проявлял к испанским событиям. Если «Русский вестник» либо совсем замалчивал актуальную тогда испанскую тему, либо трактовал ее в «охранительно»-консервативном духе, то в «Сыне отечества помещались такие заметки: «„Боитесь ли вы французов?“ — спросил у крестьян (Московской губернии) один из наших офицеров. — „Чего бояться, батюшка? — отвечали они, — наши кирилловцы их приугомонили: не смеют носу показать“. Добрые крестьяне, начитавшись в газетах об испанских гверильясах, называют кирилловцамитех, которые ополчаются по деревням, для отражения неприятельских набегов».3 Эта параллель между гверильясами и русскими партизанами не была случайной. Мысль о том, что как Испания, так и Россия дали образцы великих народных антинаполеоновских войн, — обычна в прогрессивной русской журналистике этой поры. Параллель между Россией и Испанией не была чужда и общественному мнению Запада (Байрон в «Бронзовом веке»).

Наиболее ярко проявился патриотизм «Сына отечества» в декларативной статье А. П. Куницына «Послание к русским».1

Ни слова не упоминая о религиозном и монархическом характере войны, который так усиленно пропагандировали консерваторы из шишковской Беседы и «Русского вестника», Куницын подчеркивает еегражданский, освободительный пафос. Куницын обращается к своим соотечественникам с пламенным призывом: «сохраним единую только свободу, и все бедствия прекратятся…», «…умрем свободными в свободном отечестве», доказывает недопустимость политики уступок по отношению к Наполеону.

В отличие от галлофобов, огульно дискредитировавших всю французскую нацию, Куницын указывает, что французские солдаты «проливают кровь свою за дело их тирана» и что «их родственники и единоземцы проклинают варварство тирана и безумие соотечественников, ибо нет большего безумия, как стремиться на погибель в чужие страны, не имея в виду благородной цели…»4

Самая терминология Куницына («сограждане», «свободное отечество» и т. д.) восходит к политическому лексикону французской революции и предвосхищает политическую терминологию декабристов. Если вспомнить, что именно Куницын был профессором политических наук в Лицее («Он создал нас, он воспитал наш пламень», — писал о нем Пушкин), станет ясно, в каком свете идейные ученики Куницына, Пушкин и его друзья, воспринимали героику 1812 года, каковы были идейные основы их патриотизма. Мечта о «свободном отечестве», в 1812 году направленная против завоевателя Бонапарта, впоследствии оказалась обращенной против аракчеевщины.

Среди отзвуков Отечественной войны в русской публицистике особое место занимают «Письма из Москвы в Нижний Новгород» И. М. Муравьева-Апостола, появившиеся в «Сыне отечества» 1813—1814 гг. Общественно-политические тенденции «Писем из Москвы» являются откровенно-реакционными: война с французской революцией.Муравьев-Апостол с злорадством предсказывал неизбежную гибель французской нации. Несмотря на общую охранительно-шовинистическую идеологию «Писем из Москвы», воззрения Муравьева-Апостола по литературно-эстетическим вопросам сыграли положительную роль, так как объективно совпали с прогрессивными тенденциями своего времени.

Основой литературно-критических взглядов Муравьева-Апостола было стремление освободить русскую «словесность» от рабского подражания «робкому, изнеженному вкусу» французов. Муравьев-Апостол протестует против изысканности, утонченности салонной эстетики, он проповедует возврат его к национальной почве (олицетворением является «богатырь» русской поэзии Державин). Муравьев-Апостол поднимает принципиальный вопрос о верности художника изображаемой «природе». По его мнению, выражение «украшать природу» представляет собой «явную бессмыслицу», «ибо украшать природу невозможно; напротив того, лишним тщанием давать несродные ей прикрасы — значит портить ее…»

Особенно принципиальны высказывания Муравьева-Апостола о необходимости создания национальной комедии. Господство французской комедии на русской сцене он объясняет тем, что великосветское общество, на которое ориентируется русский театр, утратило свой национальный облик

В отличие от шишковцев и С. Глинки, Муравьев-Апостол не связывал идею возврата к национальной почве с отказом от усвоения богатств мировой культуры. Характерно, что им был поднят вопрос о необходимости изучения античной литературы в подлинниках, здесь он перекликается с Н. И. Гнедичем. Он пропагандирует также творчество Данте и Сервантеса, Мильтона и Шеридана, Виланда, Лессинга, Шиллера, считая их явлениями национально-самобытными. Все эти мысли, оказали влияние на развитие национально-русского эстетического самосознания, на эстетическое мировоззрение декабристов, Грибоедова и Пушкина.

Следует сказать, что в «Сыне отечества» в отделе «Смесь» в изобилии помещались «анекдоты», рисовавшие героизм русских людей во время Отечественной войны. Если часть этих «анекдотов» носила лубочный, сусальный характер, то, художественные зарисовки полуочеркового типа, как рассказы о капитане Захарове который, будучи раненым, отослал на линию огня двух несших его кононеров («вы там нужны, а меня и двое как-нибудь доволокут!»), или о раненом гренадере, не понимавшем, почему лекарь щупает ему спину («ведь я шел грудью!»), эти и подобные рассказы, в лаконической форме раскрывавшие героизм простого русского человека, безусловно играли положительную роль.

Немало откликов породила Отечественная война и в современной ей поэзии.

Представители консервативно-дворянских кругов откликнулись на события 12-го года произведениями торжественного одического жанра. В одах Капниста, П. Голенищева-Кутузова, Н. Шатрова и других война с «галлами» воспевается либо как одна из традиционных войн царской России, либо как война, наделенная мистическим, «божественным» смыслом. Характерно, что Державин, в этот период переживавший творческий упадок и влияние мистицизма, в «Гимне лиро-эпическом на прогнание французов из отечества…» трактует Наполеона, как «седмьглавого Люцифера», как «князя тьмы»:

Исшел из бездн огромный зверь,
Дракон иль демон змиевидный.

Этому апокалиптическому образу у Державина противостоит «агнец белорунный», под которым нужно было подразумевать русского царя.

Представители передовой дворянской интеллигенции, отстаивавшей гуманистические . Н. М. Карамзин, заверяя Александра I в своих верноподданнических чувствах, в то же время указывал, что основной вывод, который он сам делает из Отечественной войны, — это мысль о необходимости просвещенного абсолютизма. Ужасаясь «безначалию» французской революции, он в то же время советует царю быть «справедливым», а не тираном, насаждать «знаний тихий свет» и, главное, «заботиться о всеобщем мире»:

У диких кровь рекою льется;
Там воин — первый человек;
Но век ума — гражданский век.

(«Освобождение Европы и слава Александра I»)

Характерная для ряда поэтов этого времени идеализация «просвещенного» царя сказалась и в стихотворении лицеиста Пушкина «На возвращение императора Александра I из Парижа в 1815 году».

Из патриотических стихотворений Жуковского, навеянных 12-м годом, наибольшую популярность получил «Певец во стане русских воинов». Несмотря на условное оформление этих стихов в духе классицизма («стан русских воинов» дан в тонах декоративных, Платовы и Багратионы более походят на античных героев, а ружейные пули заменяются, согласно одическим канонам, «стрелами»), героическая патетика «Певца», запечатленная в необычных для одической тематики, типично-балладных по размеру и мелодике стихах, оказывала огромное воодушевляющее воздействие на передовую дворянскую молодежь.

Показательно, что в понятие «родины святой» Жуковский включает не только военную славу, — Россия для него это —

Страна, где мы впервые
Вкусили сладость бытия,
Поля, холмы родные,
……….

Златые игры первых лет
И первых лет уроки.

Это включение в понятие отечества не только абстрактных, связанных с государственным величием, с мощью «державы», но и лирических, интимно-бытовых черт, расширяло представление о патриотизме, делало его более конкретным.

Еще конкретней выражено патриотическое чувство в стихотворении К. Н. Батюшкова «Послание к Дашкову». Здесь поэт обошелся без упоминаний о боге и царе. Он говорит лишь о «море зла», о «бледных полках» нищих, о страданиях, которые терпит его родина под пятой завоевателя, — и на фоне этих ужасов Батюшков отказывается от прежних лирических тем, не хочет воспевать «любовь и радость… беспечность, счастье и покой», пока враг не изгнан из пределов России.

В таком раскрытии темы патриотического долга, в противопоставлении борьбы за счастье родины мирным наслаждениям уже намечались мотивы будущей декабристской лирики

Особое место в русской поэзии 1812 года занимают глубоко народные басни И. А. Крылова. Особенно знаменательна басня «Волк на псарне», в которой Крылов, не выходя из рамок басенного иносказания, дал замечательный по выразительности образ Кутузова, в виде старика-ловчего.

Огромное влияние оказали события 1812 года на формирование мировоззрения будущих декабристов. События Отечественной войны показали первым русским революционерам героическое лицо русского народа и его право на свободное существование.

По словам писателя-декабриста А. Бестужева, в 1812 г. «народ русский впервые ощутил свою силу». А в «Письмах русского офицера» Ф. Глинка, вспоминая фразу, брошенную крестьянской девочкой (о французах): «Да мы б им, злодеям, и дохнуть не дали! и бабы пошли бы на них с ухватами!» — восклицает: «О! у нас может быть то, что в Испании!»2

Так, лучшие представители прогрессивной дворянской интеллигенции проникались в результате событий Отечественной войны глубокой верой в творческие возможности задавленного крепостническим гнетом русского народа. Настроения декабристских кругов, их отношение к великой народной войне позже выразил Грибоедов в наброске трагедии «1812 год».

Одним из наиболее выдающихся литературных документов, характеризующих отношение передовых слоев дворянства к Отечественной войне, является «Дневник партизанских действий 1812 года» Дениса Давыдова, частично печатавшийся в 1820—1822 гг. в «Отечественных записках» П. П. Свиньина и впоследствии вышедший отдельным изданием. Продолжая линию военно-бытовых очерков, частично восходящую к «Письмам русского офицера» Ф. Глинки, Давыдов запечатлел в своем «Дневнике» героизм безвестного крестьянина Федора «из Царева Займища», оставившего жену и детей для того, чтоб добровольно сражаться в партизанском отряде.

Одной из характерных особенностей прогрессивной линии русского патриотизма 1812 года была мысль о том, что героизм народных масс, проявленный в 1812 году, был делом не только русского народа, но и других народов России. Так, Ф. Глинка впоследствии в «Очерках Бородинского сражения» (1839) отметил, что «дети Неаполя и немцы», служившие в рядах наполеоновской армии, дрались не только с «подмосковной Русью», но и с «соплеменниками черемис, мордвы, калмыков и татар». Он был первым, кто, говоря о 12-м годе, отдал должное героизму «малых наций» России, сражавшихся в 1812 году бок-о-бок с русским народом против полчищ Бонапарта.

Тот же Ф. Глинка в «Письмах русского офицера», рассказывая о преданности польской аристократии Наполеону, сумел в то же время найти теплые слова для угнетенной земельными магнатами польской бедноты. По-новому взглянули передовые русские люди и на такую угнетенную, считавшуюся «отверженной» национальность, как евреи.

Так «Сын отечества» печатает речь одного еврея, обличающую захватническую политику Наполеона; среди «Анекдотов» Ушакова (1814) мы находим такие характерные заголовки, как «Человеколюбие евреев», «Великодушие и бескорыстие еврея» (в одном из таких «Анекдотов» доказывается, что евреи «не заслуживают тех упреков, коими некогда отягчаемы были», ибо проявили на деле «любовь и признательность к славе и благоденствию России»).

Если крупнейшие представители русской литературы, современники 1812 года, запечатлели в своем творчестве идею национального сознания, вкладывая различное содержание в зависимости от существа их позиции, то в то же время стремление реакционно-дворянских кругов использовать события 12-го года в интересах укрепления самодержавно-крепостнического режима вызвало целый поток грубо-тенденциозной, псевдопатриотической литературы. Казенный верноподданнический псевдопатриотизм проповедовался и в многочисленных антифранцузских брошюрах и на театральной сцене (драмы: Б. Федорова «Крестьянин-офицер», а после взятия Парижа напыщенные драматические аллегории, балеты и пантомимы «Русский в Германии», «Казак в Лондоне», и т. д.), а также в сатирических стихотворениях, изображавших поражение французов в намеренно аляповатых тонах грубого шаржа. Особую популярность приобрела впервые напечатанная в 1814 г. песня «За горами, за долами», представляющая Бонапарта в виде неудачного плясуна:

Бонапарту не до пляски,
Растерял свои подвязки,

Хоть кричать — пардон.

Именно этот стиль тенденциозно-аляповатого оглупления противника господствовал и в большинстве произведений так называемого «лубка» 1812 года. Стоит вспомнить о знаменитых «афишах» графа Ростопчина, представляющих собой грубую подделку под «простонародный» язык с целью сознательного переключения стихийного народного энтузиазма, вызванного Отечественной войной, в желательное для правительственных сфер «благонамеренное русло. Не следует, конечно, забывать, что в грозные дни, предшествовавшие вступлению врага в стены Москвы, ростопчинские афиши играли роль едва ли не единственного бюллетеня о ходе военных событий для населения Москвы и, поскольку они стремились рассеять панику, вызванную неприятельским вторжением, призывали к вооруженному отпору французам и т. д., они до известной степени мобилизовали народную активность; и тем не менее основная, крикливо-шовинистическая направленность афиш московского главнокомандующего была в своей основе глубоко фальшивой и предвосхитила тот стиль псевдопатриотического фанфаронства «шапками закидаем!», который принял столь отталкивающие формы в позднейшем развитии идеологии русского царизма. Достаточно вспомнить ростопчинскую афишу о «московском мещанине» Карнюшке Чихирине, который, якобы, обратился к Бонапарту (заметим, «вышед из питейного дома») со следующей тирадой: «Полно тебе фиглярить: ведь солдаты-то твои карлики, да щегольки… Ну где им русское житье-бытье вынести? От капусты раздует, от каши перелопаются, от щей задохнутся…»1

Само собой разумеется, что, несмотря на ультрапатриотические претензии, этот деланно-ухарский стиль псевдонародного лубка имел очень мало общего с подлинно народным патриотизмом. Представляя врагов пустыми и глупыми хвастунами, Ростопчин тем самым принижал ту роль, которую сыграл во время Отечественной войны русский народ, сумевший одолеть могущественнейшую в мире армию гениального полководца.

Произведения подлинно народного творчества, дошедшие до нас в многочисленных записях рисуют совсем иное, в корне отличное от лубочного «примитива восприятие «грозы двенадцатого года» народными массами.

То, что в лубке представлялось плоским фарсом, народная песня отображала как высокую трагедию. В песенном творчестве народа никогда не затушевывалась тяжесть испытаний, выпавших на долю России.

Разоренная путь-дорожка
От Можая до Москвы
……….
Разорил меня, путь-дорожку,
Неприятель — вор француз.2

И в то же время в большинстве песен звучит бодрая уверенность в неминуемой победе народа над грозным «злодеем; эта уверенность передается в замечательных по образности словах песенного Кутузова:

А мы встретим злодея середи пути,
Середи пути, на своей земли,
А мы столики ему поставим — пушки медны,
А мы скатерть ему постелим — вольны пули,
На закусочку поставим — каленых картеч;
Угощать его будут — канонерушки,
Провожать его будут — все козачушки.1

Если псевдонародная, выполнявшая заказ правящих кругов, литература пыталась представить российского самодержца центральной фигурой Отечественной войны, то песенная традиция сохранила другой образ Александра I, безвольного, отнюдь не блещущего героизмом царя, который, узнав о страшных замыслах завоевателя,

… призадумался,
Его царская персонушка переменилася.

Оробевшему царю противопоставляется бесстрашный «генералушка» сам Кутузов, обращающийся к Александру I с мужественной речью, полной сознания собственного достоинства и даже носящей несколько снисходительный характер:

Не пужайся ты, наш батюшка, православный царь!2

Точно так же в другой песне беспомощным «сенаторам», плачущим «горькими слезами», противостоит другой народный герой, не менее любимый, чем Кутузов, храбрый казак Платов.

Война 1812 года оказала несомненное влияние на идейное развитие всей последующей русской общественной мысли и литературы. На мрачном фоне николаевского безвременья воспоминания об Отечественной войне будили в передовых русских людях героические эмоции. Недаром Пушкин, беспощадно высмеявший в «Рославлеве» напускной патриотизм консервативного дворянства во время Отечественной войны, в то же время неоднократно возвращался к теме 12-го года, неизменно подчеркивая героизм «великого народа», сумевшего отстоять независимость родной земли.

Для подлинных патриотов пушкинской поры, застигнутых врасплох последекабрьской реакцией, 12-й год был одним из самых ярких, волнующих воспоминаний. Отсвет «зарева московского» противостоял в их восприятии тусклой обыденщине 30-х годов. Недаром в пушкинском «Современнике» находит приют знаменитая «кавалерист-девица» Н. А. Дурова. Характерно, что одобренные Пушкиным «Записки» Дуровой, жизненный путь которой резко дисгармонировал с застойным, косным дворянским бытом, были недоброжелательно встречены двором и самим Николаем I. В «Современнике» же печатает свои военные очерки и хранитель партизанских традиций Денис Давыдов. Одну из своих статей, предсказывающую на основе опыта 12-го года огромную роль партизанской народной войны для России, Давыдов кончает знаменательными словами: «Еще Россия не подымалась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприятелям, если она когда-нибудь подымется».3

А за несколько лет до возникновения пушкинского «Современника» стихи того же Давыдова приветствовал в своем дружеском послании П. А. Вяземский именно как отзвук партизанской удали 12-го года:

И мерещится старуха,
Наша сверстница — Москва,

не Москва одряхлевшей знати,

А двенадцатого года
Удалая голова,
Как сбиралась непогода,
А ей было — трын-трава.

Об ушедшей героике 12-го года тосковал и Ф. Глинка, в одном из лучших своих стихотворений воспевший восставшую «из пепла» «матушку-Москву», а в «Очерках Бородинского сражения» давший яркое, художественное отображение великой битвы.

Для передовой молодежи 30-х — 40-х годов 12-й год представлялся полулегендарным, овеянным славой событием. Многочисленные устные предания, не говоря уже о литературных источниках, воспоминания участников и очевидцев воссоздавали перед последующими поколениями величавую картину героического подъема русского народа. Вспомним свидетельство А. И. Герцена: «Рассказы о пожаре Москвы, о Бородинском сражении, о взятии Парижа были моей колыбельной песнью, детскими сказками, моей Илиадой и Одиссеей».1

Есть мнение, что об Россию Бонапарт сломал зубы. Эта война лишила его последних сил и остатков амбиций. После бесславного отступления поражение было неизбежным. Действительно ли именно кампания против России стала решающим ударом для империи Наполеона? Книги про войну 1812 года прольют свет на те события, расскажут о подробностях боевых действий, полководцах, партизанском движении и прочих факторах нашей победы.Карл фон Клаузевиц «1812 год. Поход в Россию»
Немецкий военный историк, который служил в Российской империи в течение всех военных событий. Это дало ему возможность изучить изнутри действия отечественных полководцев и создать свою собственную теорию о том, что «война – это продолжение политики»

А. И. Михайловский-Данилевский «Отечественная война 1812 года. Воспоминания современников»
Официальное освещение военных действий, изданное в 1840х годах по императорскому указу. Автор книги воевал под началом Кутузова, был тяжело ранен, прошел многие сражения. Это произведение по сути является первым взглядом на совершившиеся события изнутри.

О.Михайлов «Кутузов»
Автор О. Михайлов – литературовед XX века, известный своими биографическими исследованиями многих ключевых для нашей страны личностей. В частности, историко-художественное произведение «Кутузов» целиком посвящается жизни и работе великого полководца.

Балязин В. Н. «Неофициальная история России. Россия против Наполеона»
Это произведение отличается от большого количества исторических книг о войне 1812 года тем, что содержит множество противоречивых документов, фактов, писем, взаимоотношений и интриг. Автор рисует портреты основных ключевых лиц, оценивает причины и последствия их действий.

Бескровный, Л. Г. «Отечественная война 1812 года»
Этот труд выделяется своей фундаментальностью и необычной глубиной исследования, поскольку, помимо исторического взгляда, автор освещает социально-экономическое положение обеих стран, оснащение армий, их подход к планированию и общей военной политике.

Коленкур, Арман де. «Мемуары: Поход Наполеона в Россию»
Дневниковые записи генерала Коленкура, прошедшего всю войну рука об руку с Наполеоном, будучи его главным советником и собеседником проливает свет на личность французского императора, его планы и мотивы, надежды и устремления во время похода на Россию.

Орлик, О.В. «Гроза двенадцатого года…»
Главный герой данного произведения – народ, его величайший подвиг, его единство и победа. Также важное место в книге занимает описание партизанской войны. Книга проникнута уважением и восхищением всенародным героическим подвигом, обеспечившим России победу.

Н.Дурова «Записки кавалирист-девицы»
Отчаянная героиня, офицер, под началом Кутузова принимала участие в битве при Бородино, была ранена, а впоследствии награждена многократно, и, помимо всего этого, оказалось невероятно талантливым литератором, написавшим о своих воспоминаниях.

М.Г.Брагин «В грозную пору»
Это произведение рассказывает о серьезных аспектах в манере, доступной детям, и вместе с тем чрезвычайно увлекательно. Книга способствует изучению истории, отвечает на интересующие ребят вопросы, воспитывает в них уважение к отечественному подвигу.

А. Шишов «100 великих героев 1812 года»
События 1812 года сделали известными множество великих имен, эта книга рассказывает лишь о ста наиболее значительных. Приведены основные факты и интересные детали о жизни и работе ста героях, мысли, решения и действия которых оказались наиболее значимыми для России.

Замойский А. «1812. Фатальный марш на Москву»
Автор книги — американский историк, рассмотревший феномен войны 1812 с разных сторон, включив в работу много ранее неизвестного материала. Помимо достоверных фактов он не обошел вниманием и человеческие мотивы, и всю глубину страданий, принесенных войной.

Бородинское поле. 1812 год в русской поэзии, Сборник
Максимально полное собрание стихотворений и поэм о войне 1812 года, включающее также военные песни. Издание, в основном адресовано школьникам, однако может заинтересовать и прочих любителей поэзии, не безразличных к жизни государства и его жителей в тот период.

М. Барклай-де-Толли «Изображение военных действий 1812 года»
Автор — ключевая фигура событий 1812 года, незаслуженно критикуемая, недооцененная. Это произведение – рассказ полководца о своих мотивах, о впервые принятых решениях отступать, о его стратегии, в конечном счете приведшей страну к бесценной победе.

Б.Юлин «Бородинская битва»
Самое знаменитое и значительное военное событие не оставляет умы и сердца множества деятелей искусства. Борис Юлин исследовал этот феномен с новой стороны и пришел к ранее невысказанным выводам, порою шокирующим, но всегда свежим и заслуживающим внимания.

М. И. Кутузов. «Письма, записки»
Невозможно переоценить значимость документов, воспоминаний и мемуаров, оставленных после себя великим полководцем. В книге ясно раскрывается характер героя, приведены множество личных писем и деталей, а также военные дипломатических документов.

Л. Ивченко «Повседневная жизнь русского офицера эпохи 1812 года»
Данный труд интересен не столько историческими фактами или хронологическим изложением битв и ключевых вех войны, в первую очередь, оно посвящено военным и написано с большой любовью к людям, благодаря которым и была одержана победа в войне.

С. Голубов «Багратион»
Произведение посвящено великому полководцу Петру Багратиону, погибшему в бою. Оно красочно раскрывает его выдающуюся личность, приводит много достоверных и документально подтвержденных фактов, проникнуто уважением к человеческому подвигу.

Фролов, Б. П. » «Да, были люди в наше время…»: Отечественная война 1812 года и заграничные походы русской армии»
Этот обширный труд изучает в деталях все значимые события, упоминает множество важных имен, освещает по-новому забытые факты, бросает на события глубокий научно-исторический взгляд. Тем не менее, исключительная манера повествования делает ее интересной всем читателям.

Курганов Е. «Первые партизаны, или Гибель подполковника Энгельгардта»
Труд освещает зарождение движения партизан в войне 1812 года, интересно повествуя о событиях, которые порой опускаются при изучении этого выдающегося феномена героизма. Ярко представлены факты о казни подполковника, который впоследствии был объявлен героем.

Л.Толстой «Война и мир»
Классическое, самое значимое и известное художественное произведение об Отечественной войне, изобилующее как описаниями боевых действий, так и мирной жизни. Глубоко раскрываются характеры героев и судьбы и становление взглядов самого автора на мировые события и войну.

Отечественная война 1812 года в русской художественной литературе

Трескотня ружейной перестрелки и внезапная остановка колонн вывели Наполеона из дремотного состояния.
Всякий раз, как затевалась стрельба, Наполеон, волнуясь, ожидал донесения о том, что русская армия развернулась для боя.
И каждый раз русские обманывали надежды Наполеона.
«Что они делают! Что за война!»
На этот раз Наполеон почувствовал, что час настал, и, не дожидаясь донесений, потребовал верховую лошадь:
— Лошадь и карту, Рапп, карту! Быстро!
Оживление императора передалось его свите. Адъютанты вскочили на лошадей, и вокруг Наполеона образовалась блестящая группа нарядных офицеров и генералов.
— Где мы?
Любимец императора генерал-адъютант Рапп услужливо развернул карту на нужном месте и кончиком серебряного аксельбанта подчеркнул на карте название «Валуево».

Наполеон внимательно посмотрел на карту, потом на свиту и отстранил карту:
— Вперед!
Не доезжая до Валуева, Наполеон остановился и вскинул к глазам подзорную трубу.
Он увидел окутанные дымками выстрелов кустарники, пушки на редуте и темнеющие вдали полки на фланге русской армии. То, что делалось левее деревни Семеновской, за Шевардинским редутом, мешали рассмотреть холмы.
Наполеон опустил трубу и нахмурился.
На редуте вспыхнул огонь орудийного выстрела. Наполеон спрыгнул с лошади, сел на складной стул и подозвал к себе начальника штаба.
— Что думаете, Бертье? Кутузов остановился наконец? Я думаю, что это решительное сражение, Бертье. Сражение, которого ожидает моя армия все эти шесть недель, с начала великой кампании.
— По-видимому, да, ваше величество. Москва отсюда не более как в ста километрах.
— Москва… — Наполеон задумчиво посмотрел на свиту. — Москва… Теперь мы войдем в эту древнюю столицу. И как можно скорее… Герцог Экмюльский!
Маршал Даву любил, когда Наполеон называл его герцогом. Он быстро подошел, радостно улыбаясь, и почтительно склонился перед Наполеоном.
Шевардинский редут мешал Наполеону определить точное расположение русских позиций, он стеснял развертывание французских корпусов. Наполеон решил немедленно атаковать редут.
— Я предоставлю вам и вашему первому корпусу честь, — говорил Наполеон, — начать это сражение под Москвой. Трех дивизий вам хватит? Три дивизии! Пусть это будут дивизии Компана, Морана и Фриана, да? Компан начинает.
— Этого мало, ваше величество.
— Я знаю. Не мешайте. Я ведь еще не кончил. Слушайте, Бертье: корпусу Понятовского продолжать движение по старой дороге. Он будет угрожать обходом этого укрепления справа. А Даву мы прибавим два кавалерийских корпуса. Этого больше чем достаточно. Я даю вам, маршал Даву, тридцать тысяч пехоты и десять тысяч конницы против такого ничтожного укрепления!
— Оно не так ничтожно, ваше величество, и вокруг него тоже пехота и кавалерия русских. Я насчитал сорок пушек. Валы и рвы, по-видимому, крутые…
— Я сам все вижу. Вы слишком много говорите, маршал Даву! Я дал вам столько войск лишь потому, что хочу… или нет — я требую: первое столкновение с Кутузовым должно быть легкой победой. Вы меня понимаете, Даву? Оно должно выглядеть сокрушительным и блестящим… Бертье, распоряжайтесь!
Во все стороны поскакали ординарцы. Колонны пришли в движение. Корпус Даву, самый многочисленный из пехотных корпусов Наполеона, начал наступление.
Защитники редута видели, как из леса к Валуеву двигался неприятель. Уже прошла нарядная мюратовская кавалерия, за нею — густая масса французской пехоты в синих мундирах, пропылили пушки, и снова потянулись эскадроны.
Лица защитников редута посуровели.
Теперь самым сильным желанием батарейцев было скорее вступить в дело. Всем было ясно, что сражение вот-вот начнется. Казалось, что французы движутся слишком медленно, вертятся бес толку.
Потекли минуты ожидания первого выстрела, и бездействие становилось мучительным.
Наконец полетели первые французские ядра. Они заскакали по полю, не долетая до рва. На редуте замерли — кто с зажженным фитилем, кто с картузом пороха, кто с ядром в руках, — подстерегая момент, когда неприятель приблизится на дистанцию выстрела.
Но стрелять пришлось не туда, где были видны наступающие французы. Перед редутом маршал Даву только подготовлял атаку. В то время как на виду у защитников строилась и подтягивалась пехота, выкатывались вперед орудия, южнее готовился удар по редуту с фланга. Скрытый на Старой Смоленской дороге польский корпус Понятовского осторожно продвигался лесом.
Французские артиллеристы успели пристреляться: их ядра стали ударять в валы и залетать на площадку редута. (Всего для обстрела Шевардинского отряда французы собрали сто восемьдесят шесть орудий.)
Редут готов был ответить французским артиллеристам. Но в это время из леса в полукилометре от редута неожиданно выскочила конница Понятовского и стала теснить егерей.
— Неприятель слева! — послышалось несколько голосов. Пушки на редуте спешно повернулись и обрушили подряд несколько залпов на конницу.
Стрельба оказалась удачной. Польская конница поспешно отступила.
За это время французы успели выдвинуть шесть легких пушек к холмику с кустом — в трехстах шагах перед редутом.
Туча пущенной с редута визжащей картечи рассеяла французских артиллеристов. На холмике остались беспомощно торчать покинутые пушки. Они торчали соблазнительно близко. Среди драгун началось движение:
— Эх, отхватить бы!
Но в этот момент из леса, куда была отброшена польская конница, показалась пехота. Ее обстреляли беглым огнем. Приостановившись, она начала перестраиваться в колонну для атаки.
Этого киевские драгуны не смогли выдержать. Подтянулись поводья, затанцевали, перебирая ногами, лошади, сверкнули выхваченные из ножен клинки, и вся масса полка лавиной покатилась вперед.
Поляки не успели дать ни одного залпа — их опрокинули и смяли.
Теперь бой разгорался по всей линии. На защитников Шевардинского редута двигалось тридцать тысяч пехоты и шесть тысяч конницы. С севера развернулись две пехотные дивизии. У деревни Фомкино шла одна из лучших наполеоновских дивизий — дивизия Компана. Невдалеке виднелись эскадроны двух кавалерийских корпусов, а с юга. хотя и робко, показывались из леса группы поляков.
Редут и полковые батареи загрохотали залпами. В промежутках слышалась злая трескотня ружейных выстрелов. Ряды неприятельской пехоты перестраивались, пробовали двигаться.
Лихой атакой черниговских драгун дивизия Компана была опрокинута. Однако она, недолго потоптавшись на месте, оправилась и бросилась на штурм.
Французов осыпала картечь. Уцелевшие солдаты — одни метались из стороны в сторону, другие упрямо лезли в ров, карабкались на валы.
Батарейцы пустили в ход приклады и банники. Неприятеля сбрасывали в ров штыками, но подошли свежие роты, и с каждой минутой французов становилось все больше.
Бой перекинулся через валы на площадку редута. То тут, то там противники схватывались врукопашную. Образовывались клубки из борющихся тел. Раздавались стоны и выкрики.
На редут врывались новые толпы французов. В гуще сражающихся появилось знамя 61-го французского линейного полка. Оно падало и вновь взметывалось над скрещенными ружьями и тесаками.
Временами казалось, что на редуте больше нет защитников, что борьба кончена. Но то там, то здесь вдруг поднимались сбитые с ног, израненные батарейцы и вновь бросались на врагов. Они яростно дрались в самой гуще синих мундиров.
Люди скатывались с валов и продолжали ожесточенно биться во рвах.
Едва французское знамя стало развеваться над редутом, Наполеон спросил:
— Где же пленные? Почему их не приведут показать мне? — Ваше величество… — попытался объяснить Бертье.
Наполеон нетерпеливо посматривал на свиту. Бертье повернулся к стоявшему невдалеке Коленкуру, бывшему французскому послу в Петербурге. Коленкур понял мольбу начальника штаба и сделал шаг вперед.
— Русские не сдаются в плен, ваше величество, — сказал Коленкур. — Я думаю, что они не жалеют жизни потому, что не умеют ее ценить, ваше величество. Они очень упорны в массе… и фанатичны…
— Восточные легенды! — прервал его Наполеон. — Русские просто сумасшедшие. Но ничто их не спасет. Нужно только решительно и смело действовать, а не топтаться на месте.
Вечером в Валуеве Наполеон был менее самоуверен. Но он еще был далек от того, чтобы тревожиться. Он просто был недоволен медлительностью, как ему казалось, маршала Даву. Он вызвал к себе начальника французской кавалерии, Неаполитанского короля маршала Мюрата. В присутствии Даву Наполеон с раздражением сказал Мюрату:
— Этот холмик должен быть взят! Вы меня поняли, король Неаполитанский? И ни один защитник не должен уйти от нас живым. Позор так долго возиться с этими сумасшедшими!
Однако и это распоряжение Наполеона осталось невыполненным.
К пяти часам дня от деревни Семеновской для поддержки Шевардинского отряда подошли три полка 2-й гренадерской дивизии. Французское знамя все еще развевалось над редутом.
Из рядов гренадер вынесся на гнедом коне Багратион. За его плечами развевался плащ. Он резко остановил коня, выхватил шпагу и, направив ее в сторону редута, пришпорил коня.
С криками «ура» сомкнутыми рядами побежали гренадеры.
Справа и слева от редута бросились в атаку драгунские полки и кирасиры. За ними устремились батальоны 27-й дивизии Неверовского. Засверкали шашки и штыки.
Неприятель не выдержал. Первыми повернули лошадей французские гусары. Их погнали полем к реке. За гусарами дрогнули и побежали пехотные полки. Офицеры пытались остановить бегущих, хватали за воротники мундиров, били по головам шпагами, осыпали руганью. Кое-где им удавалось приостановить людей, выстроить их в каре. Однако это были островки в потоке, хлынувшем назад, к реке Колоче. Поле вокруг редута очищалось от французов.
На самом редуте остатки 61-го линейного полка, оказавшиеся окруженными, гибли под ударами русских гренадер.
Наконец неприятельское знамя дрогнуло и упало на землю. Редут снова был в руках Шевардинского отряда.
Но на этом сражение не окончилось. Маршал Даву еще несколько раз бросал полки в наступление, и бой длился до темноты.
Сам редут к концу дня был почти разрушен. Валы осыпались, трупы французов заполнили рвы. Редут перестал быть укреплением.
К ночи Кутузов приказал Шевардинскому отряду отойти к деревне Семеновской, на левый фланг Бородинской позиции.
Свою роль редут сыграл: он задержал Наполеона, заставил его потратить время на развертывание армии для боя. Кутузовская армия выиграла время для того, чтобы закрепиться на Бородинской позиции.

А главное было в том, что русская армия на деле у Шевардина убедилась в своей силе. Французов было втрое больше, но даже к ночи эта куча разворошенной земли, которая раньше называлась Шевардинским редутом, удерживалась Одесским полком.
Когда в темноте несколько французских линейных полков построилось для новой и решительной атаки вперед тронулась кавалерия Мюрата, тишину ночи неожиданно нарушили дробь барабанов, крики «ура». Вслед за тем раздался тяжелый топот русской конницы.
Пораженные французы остановились и начали спешно перестраиваться к отражению атаки. Пехотинцы и кавалеристы напряженно вглядывались в темноту ночи, пытаясь узнать, откуда двигаются русские. Русские не появлялись.
Не появились они потому, что поднятый шум был только военной хитростью, придуманной Горчаковым для того, чтобы скрыть отход отряда.
По приказу Горчакова, батальон Одесского полка «ударил поход» и кричал «ура», не трогаясь с места. Одновременно один из кирасирских полков на рысях помчался вдоль речки Каменки.
Ошеломленные французские кавалеристы шарахнулись назад. Линейные полки простояли в неподвижных каре более часа.
А за это время Шевардинский отряд спокойно отошел и присоединился к армии Багратиона.